Внутри была всего одна фраза: «Если леди Айрис всё же надумает быть хорошей девочкой, возможно, лорд будет куда как более… благосклонен». Мальчишку, конечно, отругали строго и назидательно. Инжир отобрали, нравственность восстановили, кухне пригрозили жалобой, государство устояло. Но письмо, прежде чем попасть обратно в книгу или в огонь, прошло через руки горничной, славившейся редкой для прислуги привычкой читать без запинок и ещё более редкой способностью понимать, когда прочитанное лучше передавать туда, где слухи пускают корни.
Особенно настораживало одно совпадение. На приёме жена Карнара вручала карточки — тонкие, почти одинаковые, с оттенками, различимыми лишь вблизи. Айрис задержалась у них дольше других, перебирала, рассматривала, словно искала не украшение, а знак. Бумага письма оказалась из того же набора. Для суда — ничто. Для гостиной — приговор с бантом.
Слухи уже пустили корни и теперь работали без Айрис, что было одновременно прекрасно и опасно. Они не торопились: скользили мягко, почти ласково, растекались по дворцовым коридорам, проклёвывались в переулках, оседали в спальнях, где голос звучит тише, а доверие обходится дороже. Одни говорили, что леди «пригласили», другие — что она оказалась жертвой собственной наивности, одни намекали на соблазнение, другие — на отказ, третьи, особенно утончённые, делали вид, будто вообще ничего не говорят, и этим говорили больше всех.
Марилен металась. Она не понимала, где именно допустила ошибку, но защищала племянницу отчаянно, почти до нелепости: сама привела козу в капусту, а теперь обвиняла капусту в провокационном поведении. Говорила, что Айрис просто перенервничала, что бумага — случайная шутка, что Марта, конечно, добрая душа, но воображение у неё богаче, чем у некоторых домов казна.
Карнар молчал. Он привык контролировать людей, слухи, информацию, даже тень собственной репутации. И потому чувствовал: почва изменилась. Что-то в его доме дышало не по его правилам.
Айрис и Марилен должны были стать удобным каналом, мягким, податливым, почти семейным. Через них Карнар рассчитывал вытянуть сведения об Аймане, войти под кожу, привычно, аккуратно, с выражением государственного долга на лице. Но теперь начинал понимать: именно Айман, через эту девочку, через эту семью, через эту театральную беспомощность, вошёл в его дом. И, вероятно, улыбнулся.
А на фоне всего, точно тень, сгущался Мардон: день за днём требовал отчётов, запрашивал копии распоряжений, вытягивал старые документы, констатировал и заменял.
***
Глубокая ночь обволакивала спальню шелковыми тенями. Сквозняк из приоткрытого окна касался лица, шевелил край покрывала, и всё казалось тишиной, почти уютной. Спальня хранила мягкую упорядоченность, в которой всё должно было оставаться на своих местах, включая саму Айрис.