Щелчок замка прозвучал негромко. За ним шаги. Два. Мерных, осторожных, точных. И выдох, мужской, тяжёлый от сдержанной ярости, которую не показывают, а носят под кожей, как стилет.
Айман вошёл не в комнату, а на поле боя. С холодной решимостью, с отточенным гневом, в котором каждое движение уже было решением. Он шёл к кровати как к цели: плечи напряжены, подбородок чуть опущен, взгляд острый, как лезвие. Он был готов к Айрис холодной, упрямой, виноватой, дерзкой, лживой, заплаканной — к любой, кроме той, которую увидел.
Айрис лежала поперёк кровати, будто проиграла дуэль с одеялом, но перед поражением успела серьёзно ранить подушку. Покрывало было сброшено и смято у края, одна нога покоилась с видом победительницы, другая свисала почти до пола, сорочка закрутилась набок, плечо обнажилось, волосы расползлись по простыне тёмной лозой и, судя по всему, тоже участвовали в ночной драке. Вся эта композиция выглядела не как сон благородной девицы, а как последствия маленького, но принципиального восстания против мебели.
Губы дрогнули в спящей язвительности, потому что даже бессознательность, очевидно, не освобождала Айрис от обязанности быть невыносимой. Потом она резко перевернулась, пнула покрывало, с возмущением хлопнула ладонью по подушке, будто та только что высказала политически сомнительную мысль, и простонала сквозь сон:
— Только не заставляйте меня опять говорить с козлом… в кресле… он жуёт свои перчатки… и смотрит так, будто это государственная служба…
Айман остолбенел. Все слова, с которыми он пришёл, умерли, не успев даже оформить завещание. В груди что-то сжалось не от нежности, разумеется, он бы предпочёл признать воспаление лёгких, оно хотя бы приличнее. Взъерошенная девчонка, развалившаяся поперёк постели звёздочкой и ругающая во сне козла за плохие манеры, сбивала всю конструкцию. Пафос, ярость, тяжесть прошедших суток и собственная ревность встретились лбом с абсолютным абсурдом. Злость пошатнулась. На её месте осталась она, живая, смешная до невозможности, невыносимо настоящая. С этим справиться оказалось сложнее, чем с Карнаром, Мардоном и половиной Совета вместе взятыми.
Он смотрел и ловил себя на самом унизительном из вопросов: а если она когда-нибудь будет здесь по-настоящему? В этой постели. Рядом. Всерьёз. Мысль продержалась полсекунды, после чего Айман мысленно потребовал себе латы, полные, с налокотниками, поножами и, пожалуй, шлемом. Если она даже в спокойном состоянии умудрялась выбросить подушку, свернуть в комок одеяло и вести переговоры с мнимым козлом, то спать рядом с ней без защиты мог только самоубийца с романтическим складом ума. Он тяжело вдохнул, медленно выдохнул и всё же сел рядом.