— А если я не приду? — Айман обернулся медленно. Его лицо стало жёстким, напряжённым, будто под кожей трескалось что-то давно сдерживаемое. Айрис выдержала взгляд и ответила не сразу, только вдохнула глубже перед последней фразой:
— Тогда мне конец. Вместо Марилен вместе с тобой окажусь на виселице я. А в загробном мире, если он существует, буду вечно напоминать тебе, что ты, как обычно, решил, будто знаешь лучше.
Айман не пошевелился, но в уголке губ дернулась жёсткая складка. Это было обвинение, против которого у него не было формального опровержения.
— Это уже нельзя повернуть вспять, — добавила Айрис. — Ты ведь понимаешь? Я просил держаться в тени. И что это, в сущности, не твоя игра. Помощь была не нужна. Причины для меня всё ещё загадка.
— Лимонные пирожные, — сухо ответила она. — Я их очень люблю. Если всё выгорит, ты принесёшь мне коробку. Из той лавки у Купеческого квартала.
Айман подошёл ближе, почти вплотную, с тихой решимостью и наклонился, что между ними остался тёплый неподвижный воздух, и мягко сдул с её щеки прядь. Осторожно, почти бережно. В этом малом движении не было притязания, только внезапная нежность — редкая, почти неумелая. От Аймана она казалась пугающей не меньше угрозы: власть он понимал безупречно, а вот простота давалась ему куда хуже.
— Попросить сладостей — дело нехитрое, — сказал он. — Я мог бы прислать их утром. Даже с пекарем. В коробке с лентой. И карточкой: «от дяди, с теплом».
— А потом ты поинтересуешься, в каком углу я предпочитаю умирать, и тоже всё организуешь?
— Если понадобится, — ответил он без усмешки. — Хотя, судя по всему, ты собираешься уйти красиво. Со вкусом лимонной глазури и идеальной постановкой. Если это спектакль, Айрис, он самый затратный из всех, что я видел.
— Ты можешь не участвовать, — прошептала она. — Никто не заставляет. Просто подумай: ты ведь умеешь отступать. Иногда.
Айман надолго замолчал. Казалось, он взвешивает внутреннюю цену. Потом коротко кивнул:
— Нет. Я приду. Кто-то же должен вытащить тебя, если ты решишь рвать финальный занавес зубами. Одиннадцать?
— Плюс-минус несколько минут. Он сначала будет с писарями. Я не знаю, когда выйдет.
— Что ты собираешься устроить?
— Пока не знаю, — она чуть пожала плечами. — Наверное, мне станет нехорошо. Может быть, я скажу что-то громко. Всё остальное ты умеешь лучше.
Он не ответил сразу. Только шагнул ближе и осторожно обнял её, не сбрасывая с неё одеяла, будто хотел оставить границы, но всё же быть рядом. Руки легли ей на спину не властно, как касается тот, кто не просит покоя, а даёт его. Ладонь двигалась медленно, почти лениво, запоминая: здесь она, живая, упрямая, решившая снова сделать шаг туда, где порядочные девушки обычно теряют репутацию, а непорядочные — головы.