— Меня не ждали, но вы, несомненно, рады, что я избавил вас от необходимости продолжать, — на лице идеальная маска учтивой озабоченности, достаточно мягкая для приличий и достаточно пустая, чтобы каждый понял: беспокоиться он не собирается.
Позади него, почти исчезая в дверном проёме, переминалась дочь Карнара. Её румянец и опущенные глаза объясняли всё. Именно она пригласила волка на собрание пастухов и теперь стояла с надеждой, что хищник ограничится вежливым поклоном и чашей воды.
— Здравствуйте, — произнёс Айман, входя неторопливо. Взгляд скользнул по комнате: вежливость, контроль и лёгкое напоминание, что двери в этой башне он умеет открывать без стука. — Благодарю за участие, — он склонил голову Карнару, учтиво, почти признательно, но ни одна нота не звучала как подчинение. — И вас, Талегон. Ваша решительность, как я вижу, сегодня спасла нас всех от катастрофы в области хорошего тона.
Талегон вспыхнул снова, уже окончательно уподобившись выпечке, которую забыли вынуть из печи, но он был счастлив. Айман посмотрел ему прямо в глаза с мягкой тенью в голосе: молодец, мальчик, а теперь отдай игрушку обратно.
— Если позволите, я заберу свою племянницу. Она у нас очень восприимчива. Чувствительная. Иногда кажется, что даже сквозняк способен разбить ей сердце, хотя, признаться, некоторые сквозняки сами заслуживают допроса.
Карнар чуть приподнял подбородок. В его взгляде мелькнуло понимание: Первый помощник канцлера не в восторге. Значит, обморок племянницы не был согласованным трюком. В этом была своя справедливость: Талегон действительно действовал по зову момента. И этим, как ни странно, заслужил больше, чем разовый комплимент.
Айрис сидела безупречно: складки платья выверены, пальцы сложены спокойно, взгляд под правильным углом, скромный, благодарный, достойный защиты. Только в уголке губ пряталась тень улыбки. Для дяди.
— Вставай. Пошли, — сказал Айман тихо, но со сталью, от которой воздух сразу похолодел. Он даже не стал изображать предложение руки: просто взял её за локоть и подтянул вверх с прямотой, превращавшей слабость не в проблему, а в раздражение.
—Осторожнее, она ещё слаба! — выдохнул Талегон, шагнув вперёд с благородным пылом, который безнаказанно существует только в стихах и семейных иллюзиях. Айман медленно повернул голову. Вежливый интерес, каким анатом смотрит на лягушку перед рассечением. Талегон осёкся и впервые за день понял, что переступил границу, после которой становится холодно внутри.
Айрис поднялась медленно, с безупречной грацией для настоящей слабости. Она взялась за руку Аймана осторожно, будто держалась не за дядю, а за рычаг, который мог в любую секунду сработать в другую сторону.