Талегон вспыхнул до корней ушей, но всё равно сиял. Он не уловил удара, зато почувствовал, что речь о нём, а этого бедному юноше было уже достаточно для внутренней оды. Айрис опустила глаза и мягко улыбнулась, как будто услышала не иронию, а признание:
— И ваша сестра так деликатна, — добавила она, с едва заметной дрожью в голосе. — Мне повезло оказаться сегодня рядом с вами. С обоими.
Она подняла глаза, неуверенно, почти по-детски, словно боялась, что её заметили слишком яркой. В этом взгляде не было вызова. Только осторожное ожидание между похвалой и ответом. Она словно передавала Талегону что-то хрупкое — признание, доверие, может быть, даже интерес и ждала, примет ли он. Талегон, кажется, проглотил это целиком и теперь переваривал с выражением святого восторга.
Карнар вдруг подумал, что, может быть, эта девочка лучше, чем кажется. Или в этот момент достойна терпения. Да, она играла. Но игра её была не о схемах Аймана. Всё было выстроено вокруг Талегона: его сияния, его важности, его новой роли. Каждое слово, каждый взгляд, каждая изящная покорность приподнимали его, чтобы сам он почувствовал себя мужчиной, героем, избранным. Карнар почти с облегчением понял: спектакль — да. Но личный. Женский. Древний. Такой, где добывают не бумаги, а расположение.
Он даже позволил себе улыбку.
— Осторожнее, леди Айрис, — произнёс он мягко, скорее в воздух, чем ей. — Если вы и дальше будете так щедры на доброту, мой сын начнёт верить в собственную исключительность. А это болезнь, которую не лечат ни жажда, ни жара.
Айрис вспыхнула пятнами от ключиц к щекам, неровно, как акварель по слишком тонкой бумаге, и потому особенно правдоподобно. Карнар видел десятки актрис. Эта или была лучше большинства, или не до конца играла. Вторая версия ему, по неожиданной слабости момента, понравилась сильнее.
— Ваша забота трогательна, господа. Но, смею заверить, племянница теперь в надёжных руках, — голос у двери прозвучал с безупречно отточенной прохладой: спектакль окончен, декорации можете сдать обратно.
Карнар вздрогнул не телом, мыслью. Слишком легко, почти по-человечески, он позволил себе поверить, что юная особа есть всего лишь юная особа. С кружевным платочком, тонким пульсом и взглядом, где можно увидеть просьбу. Но к этой Айрис прилагался дядя. Родственник с притязанием и очень специфическим взглядом на политику. А с ним в комплекте — всё, что Карнар привык считать опасным: стиль, выдержка, власть, не требующая печатей.
Айман стоял у порога, прислонившись к косяку с ленивой грацией того, кто всегда знает, что вошёл вовремя. Поза читалась ясно: