Ее стройную фигуру облегало изящное белое платье, расшитое серебряной нитью. Распущенные по плечам волосы светились в солнечных лучах.
Прекраснее женщины я не встречал.
По сей день не все элькхе приняли мой выбор. Многие шептались: как же так, чужестранка, бывшая рабыня, да будет конунговой женой! Но принять им все же придется.
А те, кто знал, как много Евгения сделала для меня и для всех элькхе, искренне радовались нашему союзу.
Обряд вел старый жрец Ульгра. Один из немногих, кто не боялся, что бог отвернется от нас.
Серебряным ножом он сделал надрез на моей ладони и на ладони Евгении. Капли нашей крови упали в чашу и смешались друг с другом.
— Кровь к крови. Дом к дому. Теперь вы — одно целое, — торжественно проговорил жрец.
Следом вышла жрица Галатии. Замерев между нами, кончиками пальцев коснулась наших лбов и прошептала слова воззвания к богине.
Знакомое тепло разлилось по телу. Я научился прятать крылья, но сейчас они рвались наружу. Я с трудом сдержал их. Судя по улыбке Евгении, ее сила отзывалась на мою.
Галатия не требовала крови. Как всегда, она лишь дарила свет.
Последней к нам вышла жрица Сестры Сердец — по поверьям имперцев, одной из дочерей Галатии. Попросила нас коснуться рук друг друга и перевязала белой лентой наши запястья.
— Во имя Сестры Сердец, светлой богини любви и супружества, я сплетаю нити судеб эти две души! Да озарит их путь ее свет, да пребудут они в любви и согласии до конца своих дней.
Лента соскользнула на пол. А на наших запястьях проявился сияющий золотой обруч, который спустя мгновение потух.
— Теперь вы муж и жена, — с улыбкой сказала жрица.
Я целовал Евгению так, будто в Арг Хольме не было никого, кроме нас двоих.
Воины закричали, засвистели, приветствуя наш союз.
Герда стояла у самого трона, опираясь на клюку, и вытирала глаза.
— Старая я, сентиментальная. — буркнула она, когда мы подошли. Тихо добавила: — Мать твоя была бы рада.
Я промолчал. Но внутри что-то дрогнуло.
Пир длился до самого утра.
Олав напился первым и его, бранясь, увела Астрид. Братья Скель, как всегда, держались вместе и пили сразу за четверых. Был здесь и Раен Соро.
Подошел, поднял рог с вином:
— За конунга и его жену!
Я поднял свой. Мы выпили, глядя друг на друга. Сыновья врагов, которые стали союзниками.
Арген Соро, убийца моих родителей, умер на днях. В своей постели, от болезни и старости. Узнав об этом, я не ощутил ни радости, ни облегчения. Я не почувствовал ничего.
Я рассказал об этом Евгении, когда пир стих и мы остались одни.
— Я не чувствую злорадства. Как будто перерос желание мстить. Но справедливо ли это? По отношению к родителям? К братьям?