Кто-то крикнул из толпы:
— А как же Ульгр? Ты запретишь нам верить? Заставишь нас молиться своей богине?
— Я не буду запрещать веру в Ульгра, — твердо сказал я. — И веру в кого бы то ни было. Каждый волен поклоняться тому, кому пожелает. Но я хочу, чтобы элькхе-полукровки, которые чтут память о своих матерях и отцах, могли свободно поклоняться Галатии. Мы построим храм на этой земле. И святилища в каждом Доме, который того захочет. Но я не позволю, чтобы вера становилась поводом для убийств.
Толпа загудела. Я поднял руку.
— И главное. На смену устаревшему обычаю “кровь за кровь” придет сила закона. Нам пора перестать быть варварами, которыми нас вполне справедливо считают. Мы научимся решать споры не топором, а законом.
Повисла озадаченная тишина. Как я и сказал Евгении, это только начало.
Впереди еще много работы.
Я хочу изменить отношение к женщинам. И снова на это потребуется время, и снова найдутся недовольные… Но первые шаги к этому сделал даже не я, а Евгения.
К женщинам, которые обучаются у нее, и впрямь стали относиться иначе. Их ценят, берегут, к ним прислушиваются. Да, пока только в пределах их Дома, но это уже очень важный шаг вперед.
Если многие женщины Эль Кхары будут жрицами, лекарками, целительницами, их статус станет священным. Никто не посмеет их тронуть. Особенно зная, что их защищает закон.
Я хочу изменить отношение к рабству. Этот пережиток прошлого нужно искоренить. Не сразу, не за один день. Но я сделаю так, чтобы рабыни по всей Эль Кхаре получили свободу. Чтобы женщин империи не похищали и не лишали таковой.
Я хочу, чтобы наши дети не знали войны. Чтобы наши женщины не боялись за свою честь. Чтобы наши мужчины умирали от старости, в своих постелях. А не на поле боя в разгаре разрушающей страну междоусобицы.
Это будет трудно. Многие бросят мне вызов. Найдутся те, кто скажет, что я слаб. Те, кто назовет меня предателем.
Но я готов встретить любые трудности лицом к лицу. Потому что знаю: это правильный путь.
***
Я вернулся в хутор лишь к вечеру.
Евгения ждала у ворот. Когда увидела меня, побежала навстречу. Я обнял ее так крепко, как только мог.
И спросил то, о чем думал всю дорогу:
— Евгения Аксакова… Готова ли ты стать женой конунга?
Она счастливо засмеялась.
— Да. Конечно, да!
Однако той ночью не спалось нам обоим. Я смотрел, как лунный свет подсвечивает распущенные волосы любимой, как мягко обрисовывает черты ее лица.
Должен был чувствовать благодарность и покой, но вместо этого ощущал себя так, будто мою грудь придавила свинцовая плита.
— Что тебя тревожит? — мягко спросила Евгения. — Ты ведь сам хотел перемен.