Кларисса рассмеялась. Легко и звонко, словно он рассказал забавную шутку.
— И что ты ей сказал?
— Что она никто, — пожал плечами герцог. — И угрозы ее так же пусты, как она сама.
И снова чувство, что меня в этой комнате нет. Впрочем, для них Айрис и впрямь была пустым местом.
Несправедливо, но поделать с этим я уже ничего не могла.
Кларисса подошла к Рейвену, положила голову ему на плечо. Красивая, как фарфоровая статуэтка.
— Избавься от нее, — велела она. — Навсегда.
Безжалостно и равнодушно, как будто речь шла о мусоре.
У меня сердце ухнуло в пятки.
Рейвен расхохотался. Повернувшись к возлюбленной, он нежно, почти благоговейно провел пальцем по ее щеке.
— Не могу, любовь моя. Если это как-то всплывет, наши планы окажутся под угрозой. А я не позволю, чтобы твоя репутация пострадала из-за этого ничтожества.
— Но я не хочу, чтобы она оставалась в городе! — надула губки Кларисса. — Ты что, позволишь ей жить как ни в чем не бывало?
Она говорила так, будто преступница, обманщица и изменщица из нас троих — именно я.
Рейвен задумчиво взглянул на меня. В глазах — лишь холодный расчет и ни толики сострадания.
— Ты права, ей нечего делать в моем городе. Я избавлюсь от нее.
Герцог схватил меня за локоть и потащил за собой.
Сначала — прочь из комнаты, затем — по лестнице вниз. Я спотыкалась, цепляясь за длинный подол чужого платья, но он не обращал внимания. Тащил волоком, как мешок с картошкой.
Мы миновали роскошный холл с высокими колоннами, парадную лестницу и оказались во внутреннем дворе. Я мельком увидела аккуратные клумбы, фонтан в виде дракона, и несколько слуг, замерших при нашем появлении.
У крыльца ждал экипаж. Запряженный парой вороных, лакированный, с гербом на дверце — серебряный ворон на черном поле.
Рейвен рывком открыл дверцу и впихнул меня внутрь. Я больно ударилась плечом о деревянную стенку. Усилием воли подавила вскрик.
Кларисса вышла за нами во двор. Герцог обернулся к ней, взял ее лицо в ладони и поцеловал. Долго, сладко, не обращая внимания на слуг. А те стояли, потупив взгляды в землю, делая вид, что ничего не видят.
Я сидела в экипаже и смотрела на эту сцену через открытую дверь.
Как долго это продолжалось?
Неужели все пять лет эта молодая женщина, в чье тело я попала, жила во лжи? Сколько ночей провела одна, пока муж развлекался с другой? Сколько раз смотрела в эти равнодушные лица слуг, готовых заискивать перед ее мужем и покрывать его измены?
В груди заныло. Не моя боль, не моя жизнь, но ярость, унижение и бессильная злоба отчего-то ощущались как мои собственные.