Он поднял бокал. И именно в тот миг почувствовал на себе её взгляд, не подчёркнуто внимательный, а другой. Что-то качнулось. Совсем чуть-чуть. Он не позволил себе ответить, но отметил: укол попал. Марилен приподняла брови, готовая вмешаться, но взгляд Аймана мягко отрезал любое участие. Он всё ещё смотрел на Айрис, с деликатностью, доступной только самым тонким ядам.
Айрис не шелохнулась. Руки лежали идеально, глаза ровные, спокойные. На щеке дрогнула крошечная тень улыбки: «Вот ты и закончил. Блестяще. Долго, выверенно, со всеми нотками». Всё было безупречно — до мгновения, когда он чуть приподнял бокал. Тогда в её взгляде дрогнула не испуг, а брезгливость: лёгкая, сдержанная, как от чужой руки слишком близко.
И в этот момент Айрис пнула его. Мысок туфельки пришёлся ровно туда, где у любого вельможи должна обитать уверенность в собственной неуязвимости. Айман дёрнулся едва заметно, но брови не шелохнулись.
Внизу, на кухне, глухо звякнула посуда. Айрис чуть повернула голову:
— Я подумаю, как сделать это наилучшим образом, дядя, — прощебетала она серьёзно. Настоящий ответ хрустнул в горле, но наружу не вышел.
Айман не посмотрел прямо. Это было бы слишком просто. Его взгляд лишь скользнул вверх, туда, где лицо племянницы сохраняло маску идеальной кротости. Всё при ней. «Попалась», — он не подумал, а ощутил под кожей, в пальцах, в тепле стекла. Скромность треснула. Там, где должна быть покорность, мелькнуло острое. Живое. Женское.
И это было вкусно. Значит, вечер был не пустым.
— Ну, раз ты так прониклась вечером, Айрис… — голос его прозвучал мягко, как мех, скрывающий жало, — смею предположить, ты очаровала всех. И леди Веларин, и бедную Нарассэль, и, возможно, даже самого Карнара. Ты ведь умеешь: войти тихо, улыбнуться ровно настолько, чтобы это выглядело природой, кивнуть как благовоспитанная племянница, а ударить, что лорд не понимает, чем именно его задело. Очарование, конечно. Что же ещё. Уверен, ты оставила яркое впечатление. Особенно у тех, кто любит, когда по ним проходят каблучком.
Он взглянул на неё и внезапно вспомнил, как приёмная мать когда-то шептала отцу: «Ты опять слишком давишь». Другое лицо, другое время. Но взгляд Айрис напоминал взгляд человека, которого прижали слишком близко, и он ещё не решил: сдаться или вывернуться.
— Возможно, я правда понравилась его матушке, — произнесла Айрис с лёгким оттенком радости. — Она смотрела очень благожелательно. Будто уже что-то решила.
Под столом, в полной тени длинной скатерти, снова возникло движение. Носок её туфельки скользнул вперёд, намеренно, без тени случайности. Укол. Досада. Проба на прочность места, где ещё саднило самолюбие.