Айман подошёл ближе. Письма остались раскрытыми на столе, чужие и уже бесполезные. Главное происходило не в чернилах. В том, как Айрис держала глаза опущенными: достаточно покорно, чтобы не спорить, и достаточно внимательно, чтобы слушать не только слова.
— На чаепитие ты пойдёшь, — сказал он спокойно. — С Марилен. Она возьмёт с собой речей на три корзины, заколку, которую всё ещё зовёт драгоценностью, и уверенность, что хорошее воспитание измеряется количеством сахара в голосе. Всё это нам пригодится. Ты же будешь делать то, что умеешь: скромная улыбка, осторожный комплимент хозяйке, лёгкий румянец и благодарность за приглашение. Репертуар стар, как хроники. Зато публика до сих пор покупает билеты.
Айрис едва заметно кивнула.
— Но понравиться стареющей госпоже, которая уже видит тебя приличной снохой, — только полдела. Настоящая игра начнётся с её сына. Талегон — цель. Не несчастный юноша, которому можно позволить вздыхать под окном до воспаления лёгких. Цель. Он жирный, самодовольный, с манией превосходства и фамилией, которую произносят за первым вином и перед первой свадьбой. Деньги. Земля. Отец, чьи руки дотягиваются и до гавани, и до казначейства. Завидный жених, если закрыть глаза на всё, что придётся видеть при свете.
Айрис молчала. Пальцы чуть сильнее сжали ткань платья.
— Для тебя — идеальный вариант, — продолжил Айман. — Если, конечно, не хочешь остаток жизни прозябать в Эреннэлде, глядя на Анхерру с тоской и слушая, как берега цветут без спроса.
Он говорил о браке, власти и ловушке, но думал уже не только об этом: Талегон даст доступ к Карнару. Айрис соберёт интонации, взгляды, слабые места. Она даже не поймёт, сколько принесёт. Или поймёт, что хуже. Айман не решил, какой вариант раздражает больше.
Айрис опустила глаза. Воздух дрожал от перегретого внимания. Он всё ещё стоял рядом, письма на столе казались чужими костями после маленькой литературной резни:
— Я… не умею, — сказала она тише. В голосе прозвучал страх провала, достаточно тонкий, чтобы в него поверить. — Никогда не старалась нравиться вот так. Специально.
Айман посмотрел на её ресницы, на пальцы, прижавшие край юбки, и в памяти вспыхнула библиотека. Книги на коленях. Кудри, падающие на лоб. Запястье, к которому она провела пальцами слишком лениво для случайности. Взгляд, вовсе не девичий, хотя лицо тогда изображало невинность. «Не умеешь? Конечно. В библиотеке ты, значит, просто разминалась. Ради гигиены жеста», — мысленно усмехнулся он.
— Умеешь, — произнёс Айман, будто опровергал саму возможность заблуждения.