— Ты уже победил всех, слышишь? Ты уже всё сделал. Всё.
Темп усилился. Он уже не был в состоянии отступить даже на то жалкое расстояние, с которого обычно начинается здравый смысл. Айман выдыхал её имя то громче, то сдавленно, то одними губами. Целовал ключицу, грудь, плечо, снова тянулся к платку на голове, по привычке желая запустить пальцы в кудри, в эту чёртову любимую слабость, и каждый раз натыкался на короткие пряди и шёлк. От этого желание в нём не уменьшалось. Напротив. Становилось яростнее, виноватее, жаднее.
Он почувствовал, как она сжалась вокруг него, как резко вдохнула, как дошла до своего предела во всём сразу: в теле, в сегодняшнем дне, в этой близости, в нём. Замедляться он не стал. Напротив, прижал её сильнее, и через мгновение сам сорвался следом. Разряд прошёл через него напряжённо, тяжёлой дрожью, без лёгкости, без красивого утешения, в смеси желания, вины, облегчения, голода, усталости и мрачного собственничества, которое люди почему-то всё ещё любят называть любовью, если оно хорошо одето и уместно молчит. Он выдохнул глухо, почти грубо, и руки сжали её до боли. Пульс бился быстро и тяжело, как после бега через собственный ад. А она всё ещё была на нём.
Его. Его насовсем.
Ладонь Аймана осталась у неё на спине. Двигалась вяло, рассеянно, почти лениво, словно считывала, проходя вдоль позвоночника, по рёбрам, к пояснице, как человек, который проверяет не только целостность вещи, но и собственное право на неё. Её кожа под ладонью была тёплой, живой, податливой до дрожи. Он держал её, будто наконец вернул нечто слишком дорогое, чтобы снова выпускать в мир, где всё вечно портят чужие руки и собственные стратегические ошибки.
Айрис лежала на нём тяжело, влажно, уставшая только телом. Щека на его груди, нога через бедро, живот ещё подрагивает, а внутри уже наступило тёмное, вязкое спокойствие, очень похожее на победу и совершенно неприличное с точки зрения нравственной экспертизы. Она молчала. Но внутри почти мурлыкала, зло и довольно, как сытое чудовище, сумевшее пережить охоту и ещё получить сверху моральную компенсацию.
Грудь у неё всё ещё дрожала, и только по этой дрожи можно было понять, что маска прикрыла не всё. Он не спросил. Не догадался. Ни про записку. Ни про то, что она уходила. Не к кому-то. От него. Даже сейчас, прижимая её к себе, сжимая ладонью затылок, он думал, что нашёл. Что вернул. Что удержал.
И это было почти очаровательно. Если вообще позволительно считать чарующим чужое заблуждение, которое спасает тебя от немедленного разоблачения. Он так хотел быть тем, кто спас. Таким и остался. Ей даже не пришлось по-настоящему врать. Только смотреть. Только говорить, что он сам хотел услышать. Всё остальное он сделал за неё. Пока что. Мужское самолюбие вообще прекрасный строительный материал, если не жалко потом жить в этом доме.