— Даже если ты далеко — ты ближе всех. Только ты.
Он дышал чаще, отвечал уже не словами, а телом. Айрис чувствовала, как в нём ослабевает внутренний караул, как сдаёт позиции сухая и беспощадная часть, которая потом задаёт самые неудобные вопросы и редко остаётся без ответов. И именно поэтому продолжала держать его в голосе, в ритме, в способе прижиматься: Не возвращайся туда. Не ищи, кого не поймал. Не считай, чего не заметил. Оставь это внизу, в крови, вони и подвале.
«Хорошо, что Мотыль всё взял на себя. Хоть на что-то сгодился, мерзкий мудила. Интересно, что именно он успел рассказать. Интересно, чего не успел. Интересно, сколько ещё придётся вынимать из тебя не словами, а телом», — эти мысли шли в ней параллельно с желанием, холодные и точные, и оттого делалось только муторнее. Телу глубоко плевать на нравственные противоречия, пока оно занято выживанием, жадностью и чужой шеей под удобным углом.
Айман держал её, чувствовал, как принимает эту близость без остатка, не оставляя между ними пространства для размышления. В этот раз он ничего не отмерял, не выстраивал, не рассчитывал. Просто следовал. Она отозвалась тихим стоном, нашла его рот и чуть прикусила, чтобы задать ритм и напомнить: она здесь не пассивная рана на ножках и не фарфоровая вещь, которую следует бережно собирать после крушения, а живая, злая, чувственная женщина, у которой отобрали слишком многое и которая сейчас решает, что вернёт себе первой.
Голос у Айри стал хрипловатым от дыхания, тёплым, плотно облегающим, как её бёдра. Она наклонялась всё ближе, проходя губами от его шеи к подбородку, прикусывая, облизывая, будто одновременно утешала, соблазняла и ставила на нём свою невидимую метку. Не любовную. Владельческую. Разница, как обычно, оставалась вопросом терминологии и степени цинизма.
— Сильный. Мой. Нужный. Ты чувствуешь, да?.. Как ты нужен.
Что-то в её голосе дрогнуло не там. Он уловил это почти на краю сознания, в зоне, где опасность уже шевелится и требует заседания чрезвычайной комиссии. Проверять он не стал. Проверка потребовала бы остановиться, посмотреть, подумать, а думать сейчас не хотелось. Айман только крепче прижал её к себе, двинулся ей навстречу и углубил этот ритм с жадностью, в которой выдержка уже сдала часть полномочий, но внимательность ещё держала пост. Всё в ней звало не просто войти в это мгновение, а остаться. Не на минуту. Не на ночь. Гораздо хуже.
Губы её нашли его снова, жадные, мягкие, тёплые, и он уже знал: не выйдет. Не так, как делаются вещи, после которых не остаётся последствий, свидетелей и внутреннего отдела расследований. Айрис думала с ледяной точностью, которую тело умеет выдавать параллельно с самым плотным желанием: не возвращайся туда, не считай, кого ты не отстранил, не раскручивай эту нить, не смотри на Марилен, не сейчас, не сегодня, не после этого. Пусть пока всё останется так, как сложилось. Пусть твоя ярость найдёт себе одну удобную могилу и успокоится. Я не дам тебе пойти дальше, пока могу.