Айман мог с закрытыми глазами описать её текущую мизансцену: кресло у лампы, кружевная рубашка, лицо женщины, которая вручает мирозданию доказательство своей нравственной правоты. Проблема заключалась лишь в том, что он никогда не подписывался на роль её утешителя. Марилен проиграла в день, когда решила, что брак превращает чужое равнодушие в долг. Айман же получил её в комплекте с дочерью, должностью и гербом, как получают к дому старую мебель: убрать неловко, пользоваться неприятно, но формально часть обстановки.
Библиотека служила ему буферной зоной. Погружение в трактат или своевременная дремота здесь классифицировались, как проявление благородной государственной усталости, а не бегство от жены, хотя по факту разница была чисто терминологической. Тяжёлые дубовые створки разошлись с глухим звуком, пропуская его в помещение, пропитанное запахами полированного дерева, выдохшихся чернил и совершенно неуместным ароматом чужого женского присутствия.
Айрис сидела в кресле напротив дивана. Лишь локон, выбившийся из-за уха, портил безупречный портрет, редкая оплошность для её болезненной аккуратности. В руках она сжимала уже знакомую книгу, чьи иллюстраторы не страдали от избытка стыдливости и, если судить по упорству, считали анатомию разновидностью патриотического долга.
Её появление в такой час не выглядело грубым нарушением границ. Скорее жестом тишины: поздний свет, скользящий по страницам, сбавленное дыхание, напряжённая спина, подчёркнутая закрытость. Перед ним была редкая разновидность добродетели, что не ищет повода и считает даже вежливый поклон актом избыточной близости. Она занимала малый угол пространства, словно светлячок, случайно залетевший в чужой коридор и теперь надеющийся, что его не сочтут пожаром.
Айман подошёл бесшумно и наклонился достаточно близко, чтобы она почувствовала вес его присутствия.
— Уже перешли к следующей части? — осведомился он тихо, почти заботливо. Слова легли ей прямо за плечо, туда, где дыхание ощущается кожей раньше, чем слухом.
Айрис вздрогнула. Пламя свечи качнулось, отразив её запоздалый испуг. В её взгляде смешались смущение, уязвлённое достоинство и робкая надежда, что ночное бдение всё ещё можно выдать за недоразумение.
— Я просто… думала, вы давно спите.
— Какая взаимность. Я думал то же самое о вас, — отозвался Айман. — Но вижу, дом сегодня полон людей, которые ошиблись в оценке чужого режима. Утомительная, хотя и семейная черта.
— Я не хотела мешать.
— Вы и не мешали. Вы всего лишь сидели в моей библиотеке в час, когда приличные барышни должны спать, и читали произведение, где приличия скончались ещё в предисловии. Ничего из ряда вон выходящего.