А браслет, к слову, тоже не обсуждали. Не договаривались. А значит, и нынешний его маршрут был неизвестен. Потенциально опасен. Она почувствовала, как браслет чуть давит на запястье — будто напоминает, кто здесь на самом деле пишет сценарий, а кто только получает реплики в последний момент. Очень в его духе: сначала защёлкнуть замок, потом объяснить, что это был жест нежности, а не уведомление о праве собственности.
Взгляд скользнул по лицам, по бокалам, по огонькам свечей и снова остановился на пустом месте, где недавно стоял Айман. Всё. Его здесь нет. А это означало, что и ей, по большому счёту, делать тут нечего. По крайней мере какое-то время. Можно перестать изображать картинку, выдохнуть, снять с плеч напряжение, от которого ныла шея, и перевести дух без необходимости мило кивать каждому очередному доброжелателю, пришедшему сообщить ей, как прекрасно выглядит чужая судьба, если смотреть на неё из безопасного угла. Она повернулась к Калдорону, всё так же держась под руку, и, наклонившись ближе, произнесла мягко, но с оттенком, который значил «я устала» куда надёжнее любой нежности:
— Ты же не против, если я поднимусь к себе ненадолго? Я немного вымоталась… Просто хочу побыть одна. Совсем чуть-чуть.
Калдорон тут же закивал — послушно, даже слишком быстро, со старанием хорошего мальчика, которому жизнь всё ещё кажется вещью, решаемой согласием и правильным тоном. Но прежде, чем он успел ответить, сбоку в разговор вплёлся тот самый голос, оточенный, ласковый, с тяжестью драгоценностей на каждом слове и привычкой распоряжаться чужим телом так, словно это предмет сервировки.
— Конечно-конечно! — леди Харилен сложила руки перед собой, как распорядительница обряда. — Девочка моя, сегодня у тебя столько событий! Всенепременно нужно отдохнуть. Чтобы потом достойно проводить гостей. Мы с Марилен пока подстрахуем, не волнуйся. А Калдорон тем более. Мы же теперь… одна семья.
Говорилось это с одобрительной самодовольной интонацией, с какой хозяйка поздравляет кухарку с удачной выпечкой: мол, всё получилось, молодец, можно и отдохнуть теперь. Айрис кивнула, небрежно, чуть устало, словно стряхивала с плеч чужое внимание, разжала руку Калдорона и шагнула в сторону: чувствовала, что ещё одно слово, и сарказм соскользнёт с языка раньше, чем успеет прикусить себе щёку. А пока она должна была оставаться Айрис, которую от неё ждали. Мягкой, воспитанной, чуть утомлённой, годной к передаче из рук в руки.
Она вышла из зала, ступила в полутень коридора и, не ускоряя шаг, направилась вверх по лестнице. Лестница была тихой, как после представления, когда публика уже ушла переваривать впечатления, а декорации всё ещё стоят и делают вид, будто ничего унизительного не произошло. Каждый шаг по ковру будто гасил ещё один всполох эмоций. Её качало, не буквально, внутри: от перенасыщения лицами, от вежливых слов, от необходимости всё время быть на виду, держать осанку, улыбку, интонацию и позвоночник в состоянии декоративной пригодности.