Айрис почувствовала его раньше, чем увидела. Зал едва заметно сдвинулся, не телами, вниманием. Кто-то выпрямился, кто-то отвёл глаза, кто-то заговорил тише. Айман вернулся.
Он стоял у колонны будто случайно. Поза открытая, лицо собранное, почти скучающее. Он слушал собеседника, отвечал, подносил бокал к губам, но глаза уже нашли её. На миг. Ровно настолько, чтобы Айрис всё поняла. Взгляд стал темнее обычного, задержался на долю длиннее приличного. Оборачиваться не требовалось: он видел, как Калдорон её поцеловал. Не ритуал. Знак.
И этот знак Айман, конечно, воспринял, как личное оскорбление, потому что собственничество умеет читать даже междометия и делать из них приговор.
Подойти сейчас было невозможно. Вокруг сгущалась вторая волна поздравлений, уже с помолвкой. Пары, родственники, жёны лордов-протекторов, старая гвардия друзей деда, все хотели благословить, сказать пару слов, коснуться руки, оставить на ней отпечаток общественного одобрения и уйти довольными собой. Айрис кивала, улыбалась, принимала поздравления и держала равновесие, пока внутри дрожала тонкая струна. Не от страха. От невозможности остановить то, что уже началось и теперь катилось по собственным, мерзко приличным рельсам, как катафалк, заранее украшенный лентами.
Марилен увидела Аймана почти сразу. В отличие от Айрис, она не ловила оттенки, она читала кожу, мимику, воздух, паузу между словами, ту малость, на которой обычно и держатся семейные катастрофы. В ту долю секунды, когда Айман смотрел на племянницу и ничем не выдавал себя, лицо его изменилось. Для других никак. Для неё достаточно.
Она уже знала это молчание. В день, когда сказала ему, что не собирается жить с его тенью, и получила в ответ такую ледяную пустоту, что потом сутки не могла уснуть. И в день болезни Мариэн, когда дочь горела жаром и пятнами, а Марилен уехала к жене канцлера на вечер фиалковых леденцов, потому что у некоторых матерей приоритеты устроены как плохой фарс. Он тогда тоже не произнёс ни звука. Молчание само составило протокол обвинения, поставило печать и удалилось без апелляции.
Сейчас было то же самое: покой, за которым скреблась ярость. Марилен почти шагнула к нему, почти захотела сказать громко и легко, по-старому: «Ну хватит уже устраивать эти спектакли. Все и так видят, что ты сердишься». Но холод от него дошёл раньше слов. Обнажённый, оружие, которое ещё не подняли, а комната уже поняла намёк и начала мысленно писать завещание. Марилен резко отвернулась, пригладила завиток у виска и решила проверить, не забыла ли Мариэн поесть. Небольшая трудность заключалась в том, что Мариэн ночевала у троюродной сестры в другом доме, но тревоге всегда приятнее командировка, чем признание собственного бессилия.