Айрис пошевелилась скорее из упрямства, напоминая ему, себе и невидимой комиссии по нравственности, что она не забыла, кто он и кто она. И всё же не отстранилась. Только чуть сдвинулась, отметила, как он лёг, как будто всерьёз, и выдохнула. Не с упрёком. Почти незаметно. Дыхание само решило, что имеет право на тишину.
Айман, не дождавшись шпильки, улыбнулся, сгреб её к себе спокойно и уверенно, будто это было не жестом, а возвращением. Некоторое время он что-то бормотал — негромко, лениво, почти на грани сна. Обрывки фраз текли по темноте, мягкие и беспорядочные.
Потом он замолчал. Уснул почти сразу.
Хватка смягчилась, но не отпустила. Он перекатился на спину, сохранив общее тепло, и это оказалось сменой правил: игра не закончена, просто утратила светскую форму. Айрис чуть отстранилась ровно настолько, насколько позволяла его рука. Ни одна наставница, ни один приличный развратный учебник не предупреждали, что спать рядом с мужчиной сложнее, чем целоваться. Секс можно списать на страсть, глупость тела и временный пожар в отделе благоразумия. Сон рядом списывать некуда. Он бытовой. Он страшнее. Он уже выбирает место в привычке.
К тому же было жарко. Комната и без того дышала теплом, а Айман, как выяснилось, работал отдельным отопительным ведомством, вдобавок обнимал за талию с правами будущего владельца. Щетина, терпимая в поцелуях, теперь едва цепляла кожу у виска. Его рука под её шеей превращала неудобство в убедительный предлог остаться. Книги врали: «засыпание в объятиях» звучало красиво, но на деле мешало спать и одновременно лишало воли разомкнуть этот замкнутый круг.
Когда она будто между прочим закинула на него ногу, стало неожиданно терпимо. Даже уютно. Это слово она немедленно признала опасным и попыталась отправить подальше, но оно, как всякая бытовая мерзость, уже успело обжиться.
Айман во сне подтянул её ногу ближе, ладонь задержалась на изгибе и скользнула почти невесомо. Он что-то пробормотал с удовлетворением и это прозвучало почти как признание, не рассчитанное на свидетеля.
Айрис стиснула зубы и начала считать в уме: дробно, в столбик, цепляясь за цифры, как за поручень. Если вычесть жар, разделить присутствие и упростить всё до сухого остатка, может, удастся убрать из головы ощущение его руки. Вернуть контроль. Оформить внутренний порядок хотя бы в виде жалкой сметы.
И в этот момент, словно в насмешке, Айман выдал уверенный, размеренный храп. Негромкий, но вполне официальный. Он действительно спал. Спокойный. Довольный. Ему было хорошо.
— Прекрасно, — прошипела она, закатывая глаза. — Он ещё и храпит.