Айрис, не добившись успеха, села верхом на него, решительно, как штурмовой отряд на осадную башню. Потянула одеяло. Айман после секунды сопротивления вдруг отпустил. Стратегическая уступка, разумеется. Просто ради картины: она раскрасневшаяся, растрёпанные кудри, тонкая сорочка прилипла к телу и предательски обрисовывает всё, что обычно скрывают ткани, традиции и слабое освещение. Жалеть о победе начала уже она. Одеяло съехало вниз, и стало очевидно: под ним он был только в подштанниках. Тепло от его кожи накрыло мгновенно, плотное, живое, и где-то ниже живота у неё что-то отозвалось. Тихо, но предательски.
— Вставай же! — почти простонала она и резко потянулась к стакану, демонстративно, с угрозой в движении.
Он перехватил её руку раньше, чем она коснулась стекла. Повернул. Перевернул. Лёг сверху, без грубости, просто власть, уверенная в праве занимать пространство.
— Вот, — произнёс он ровно, прижимая её к постели, — теперь всё на своих местах.
— Айман! — зашипела она, дёргаясь под ним.
Он устроился неторопливо, и в эту секунду Айрис слишком отчётливо почувствовала утреннюю физиологию, которой никакая светская теория не придавала достаточного дипломатического веса. Она замерла, подняла взгляд и с запоздалым ядом произнесла:
— Айман, по-моему, твои… амбиции с утра немного выходят за рамки допустимого.
— Это не амбиции, — ответил он с намёком на улыбку. — Это физиология. И, напомню, ты сама на меня села, моя девочка.
Она уже открыла рот для ядовитой реплики, но слова застряли. Под сердцем всё равно пульсировало тёплое глупое ощущение, будто она попала в ловушку, которую сама же вырыла, подписала и украсила семейной монограммой. Айман смотрел спокойно: признавал её право злиться, но менять положение не собирался. Потом наклонился и поцеловал, горячо, с недопустимой уверенностью, от которой матрас стал почти политическим документом.
— Я закрыл замок, — произнёс он почти на выдохе, скользя губами по её подбородку. — Марта постучит. Подождёт. Подумает, что ты спишь… возможно, решит нарушить порядок. А я тем временем просто полежу.
— Я не запираюсь, — выдохнула Айрис, пытаясь приподняться хотя бы ради самоуважения. — Это подозрительно.
— Значит, пора привыкать. Закрываться. Прятать меня под кроватью, если потребуется, — он прикусил мочку её уха и шепнул: — Ты — совершенство. Особенно в гневе. Особенно на меня.
Дальше он не пошёл. Мог бы потребовать, надавить, обратить утро в очередную проверку власти. Вместо этого остался: дыхание у её шеи, пальцы на боку, тепло там, где ещё недавно проходила линия обороны. Он будто хотел, чтобы она знала: умеет и так. Просто быть рядом. Для человека его профессии это уже почти разврат.