Она не просто размышляла — вынашивала. Перебирала слова, жесты, паузы, возможные взгляды, потому что в высшем свете иногда один правильно опущенный ресничный веер стоит дешевле убийства, а результат даёт почти тот же, только без крови на ковре.
Ресурсов оставалось немного, но она никогда не страдала роскошной глупостью, при которой человек жалуется на нехватку оружия, держа в руках нож. Красота, тихая и точная, заставляющая наклоняться ближе, жалеть, доверять, а потом слишком поздно понимать, что доверие уже подписало расписку. Обаяние благочестивое, с расчётом до последней улыбки. Образ: скромница, случайно занесённая в высший свет, бедное нежное создание, окружённое людьми, у которых нежность обычно хранилась в запертом шкафу рядом с ядом и долговыми расписками. Спонсор — тётушка Марилен, таскавшая её по гостиным как дорогую витрину: смотрите, какое золото у нас в семье, только руками не трогать, мы сами ещё не решили, кому выгоднее его продать.
И оставалась ещё одна карта, погнутая, неприятная, но годная к игре: фамилия Калнартирион. По матери. В душе Айрис всё равно была дочерью отца, наследницей Эреннэлда: его земли, его реки, его мягкости, его трагической привычки верить людям пока они не поднесут нож достаточно близко. Это было благом и проклятием одновременно.
Двери открывались, но стул ей доставался приставной, с которого удобно наблюдать за чужой партией, но нельзя тронуть фигуры. Она, разумеется, собиралась тронуть. И желательно так, чтобы доска потом долго вспоминала её воспитание.
Приём у Карнара был полем. Возможно, с ямами, петлями и приличным количеством свежевырытой семейной могилы, прикрытой ковром. Айрис чувствовала главное: войдёт в дом Арундиэль и получит один шанс. Сделать шаг и остаться в игре. Или ошибиться и превратиться в ещё одно «милое недоразумение» при лорде-стражнике, о котором потом будут говорить с сочувствием, каким приличные люди обычно обсуждают чужую гибель за десертом.
Она выбрала шаг. Не ради Аймана, он был частью маршрута, опасной, красивой и крайне раздражающей, но не конечной точкой. Она делала это ради себя: ради права вставать поздно, носить лучшее, чем сестра Талегона, и однажды встречать гостей не с поклоном, а с улыбкой хозяйки. На своих условиях.
В канун солнцестояния, когда план окончательно оформился и стал настолько опасным, что его уже можно было считать приличным, Айрис начала подготовку. Днём в саду собрались подруги Марилен: леди Харилен, леди Лаэрвэлин и Тарнэлдин, чтобы обсудить грядущий приём, наряды, списки гостей и чужие падения, то есть всё, ради чего высший свет вообще терпел цивилизацию. Атмосфера напоминала репетицию старой пьесы перед новой постановкой: кто прежде с кем заигрывал, кто оступился у всех на глазах, кто выйдет на сцену в новом платье, а кто уже духовно лежит лицом вниз, но ещё не уведомлен. Марилен сияла, потому что была уверена: ведёт племянницу к блестящему будущему. Айрис сидела чуть в стороне, как подобает скромнице, с вежливой полуулыбкой и глазами, которые не пропускали ни одного слова. При имени Талегона она позволила себе смущённый румянец, при имени Карнара — лёгкую бледность, при упоминании кабинета хозяина дома — почти незаметную паузу дыхания. Реакцию заметили мгновенно. Леди Харилен весело хихикнула, решив, что девочка уже дрожит при мысли о будущем свёкре, а остальные подхватили с добрым женским оживлением, при котором жертве заранее шьют и фату, и саван, чтобы два раза не гонять портного.