— Айрис, — выдохнул он с пафосом поэта и дыханием человека, доевшего мятное пирожное. — Если вы когда-нибудь согласитесь стать моей женой, я клянусь… я постараюсь быть рядом. Чтобы никто не обидел вас. Никогда. А вы… будете слушаться.
Вот оно. «Будете слушаться».
Талегон смотрел на неё уже как юноша, которому дали первую собственность и велели быть за неё ответственным. В его голосе звучала благоговейная решимость, а в глазах, настоящее желание: держать рядом. Он, возможно, верил в любовь, но в ту, где женщина улыбается, когда на неё смотрят, и молчит, когда мужчине нужно принимать решения.
— Мне не нужно ничего, кроме вас, — добавил он, не понимая, что звучит как «мне нужно, чтобы вы были только моей». — Только бы вы хоть немного хотели быть со мной. Правда.
Айрис наклонила голову, как будто тронутая до слёз. Внутри всё стало стеклом. Прозрачным, чётким и холодным. Он влюблён — но в витрину. И хочет, чтобы витрина стояла у него дома, запертая и сверкающая.
— Мне кажется, — прошептала она с тонкой, почти исповедальной нежностью, — я могла бы быть счастлива с вами.
Он наклонился, неловко задел её скулу, выдохнул мятой под подбородок и ткнулся губами в уголок её рта. Влажно. Запыхавшись. С усердием мальчика, который репетировал перед зеркалом и всё равно перепутал сцену. Айрис задержала дыхание, чтобы меньше ощущать дешёвую мяту, пот под парфюмом, дрожание губ и тот особый ужас, когда чужая нежность требует от тебя благодарности.
Это был поцелуй, после которого хотелось вымыться. Не сразу, а тщательно. Желательно одной, в кипятке, с мыслями о мести и хорошим мылом.
Он отстранился, красный, как варёный рак, и прошептал:
— Я вас, наверное, люблю.
Айрис смотрела на него с трепетом, румянцем и полуулыбкой — всё как надо. Но внутри лёд треснул. Там был другой поцелуй: захват, приказ, рука в волосах, крепко, будто держит не прядь, а мысль. Дыхание у шеи, горячее, где сердце вздрагивает. Губы, которые не колеблются, а берут. Власть, которую невозможно спутать ни с чем, и она до сих пор отзывалась в теле чуть ниже разума, почти стыдливо.
Когда он повернулся, глупо-гордый, Айрис наконец выдохнула. Если ей не хочется провести жизнь рядом с этим… значит, она должна спасти Аймана. Просто иначе останется здесь. Навсегда. С его поцелуями, его «слушаться», его отцом, его домом, где её будут беречь и однажды запрут.
***
Айман лежал на библиотечном диване с выражением солдата, рухнувшего после дня бессмысленных манёвров: прекрасно понимая, что покой — мираж, но позволяя себе поверить в него на несколько минут, лишь бы не треснуть. Камзол был брошен на кресло, сапоги не сняты, ворот рубахи смят. У него было три часа.