Талегон увядал, но продолжал бросать взгляды за плечо Аймана полные влажного обожания, которое делает влюблённость особенно невыносимой. Хотелось врезать. Уже представлялось, как мальчишку выгоняют со двора пинками, достойными свинопаса, а Карнару выставляют счёт за моральную дезинфекцию сада.
Айман не сделал этого. Рука Айрис всё ещё держала ткань.
— И сестру не забудьте, — напомнил он, не оборачиваясь.
Когда шаги Талегона исчезли и сад снова стал тише, Айрис поднялась. Взяла графин, салфетку и принялась вытирать руки, будто стряхивала с кожи не неловкость, а липкую фамильную плесень.
— Что ты вообще пришёл? — прошипела она, не глядя. — Прекрасно шло и без тебя.
Айман чуть склонил голову.
— Это мой дом, вообще-то. Я имею право появляться в своём саду без предварительной аудиенции у твоего поцелуйного расписания.
Айрис резко обернулась:
— Ты ещё скажи, что пока я тут живу, должна…
— Следовать правилам. Хотя бы формально, — закончил он. Потом посмотрел на салфетку в её руке и добавил почти светски: — Рот лучше вымыть с мылом. Удивительно, как ты вытерпела запах. Я бы на твоём месте потребовал у Карнара компенсацию за химическое поражение.
— Тебя же терплю, дядя, — бросила она. В голосе была колкость. Во взгляде — нет. Айман не улыбнулся, только выпрямился чуть сильнее.
— Я не настолько мерзок, — произнёс он с холодной светскостью, будто решал, обидеться или пожалеть.
— Ты уверен? — спросила Айрис, глядя прямо. Тон был спокойным, но взгляд — другой: прямой, тяжёлый, идущий вглубь.
Она не отводила глаз, и он тоже. Стол, тропинки, шелест травы — всё исчезло в линии между ними. В её взгляде двигалось что-то тёмное, телесное, необъявленное. Тишина натянулась, как струна, которую тянут не ради музыки, а чтобы проверить, когда она порвётся.
Айрис держалась, но на миг сбилась. Губы дрогнули. Пальцы на салфетке побелели. Дыхание сбилось едва, но достаточно, чтобы он заметил. Она стояла на грани, и это была не роль. Это была она. Живая. Злая. Желанная до такой степени, что разум немедленно потребовал протокол, печать и казнь всех свидетелей.
И тогда за спиной, со стороны плиточного крыльца, раздался лёгкий щелчок каблука.
Один. Отчётливый. Будничный. Как удар молоточка по стеклу.
В сад вошла Марилен с беспощадной чуткостью женщины, которой такт выдали при рождении, но она сдала его обратно за скидку на фарфор:
— Ох, только не вглядывайтесь друг в друга, как заговорщики, застигнутые в последнюю минуту, — воскликнула она. — Айман, дорогой, если Айрис так и не выйдет замуж, я поставлю тебя в саду как памятник её девственности!