Кроме того, проявить слабость и пожалеть мальчишку я не мог. Если он хотел быть частью Дома Торн, должен хорошенько выучить правила.
— Кончик мизинца.
В зале повисла тишина. Ресницы Эгилла дрогнули, глаза расширились. Он не верил, что отделается так легко.
Я поймал быстрый взгляд Торварда. В нем читалось сдержанное удивление. Торвард, как и все здесь, ждал крови.
Но мой верный соратник должен был уже изучить меня. Я не боюсь жестокости. Я боюсь жестокости бессмысленной.
— На левой руке, — добавил я.
Правой Эгилл метал топорики.
Кость будет цела. Со временем он приноровится и сможет управляться этой рукой как обычный человек.
Я поморщился. Я не должен сейчас думать о будущем Эгиля. Лишь о том, чтобы он усвоил урок.
И все же внутри что‑то сжималось. Даже такой мягкий приговор — это навсегда. Это боль, это вечное напоминание.
Но иначе нельзя. Иначе завтра кто‑то другой решит, что можно брать чужое без борьбы. Безо всякого права.
И тогда в Непримиримых Землях воцарится хаос.
— Надеюсь, это научит тебя пониманию, что от чужих рабынь стоит держаться подальше.
Эгилл дернулся, но его держали крепко.
Я кивнул, и его потащили во двор, к колоде. Торвард отправился исполнять мое веление.
В глазах многих воинов я видел то же, что порой слышал за спиной. Я “правильный”, справедливый вождь.
Но были и другие взгляды и шепотки. Дескать, я слишком мягкосердечен. И быть может, своим последним решением я дал им повод в этом увериться.
Пусть смотрят. Пусть шепчутся.
Я не для того сменил отца в этом кресле, чтобы стать его тенью.
Я хотел, чтобы наши воины жили достаточно долго. Чтобы мои воины могли рассказать внукам, как вождь когда-то сохранил им жизнь.
Я хотел, чтобы даже в Непримиримых Землях, где ежечасно проливалась чья-то кровь, оставалось место для справедливости.
Вечером я пришел к Герде.
Старуха лежала в каморке над очагом. Я велел вырубить в камне проем и положить туда лежанку, когда она начала постоянно мерзнуть и перестала вставать.
Воины крутили пальцем у виска: рабыня, дряхлая, немощная, а вождь носится с ней как с родной. Я не объяснял своих решений.
Я никому никогда ничего не объяснял.
— Мрачный, как туча, — прошамкала Герда и обессиленно прикрыла глаза. — Опять учил уму-разуму своих горемык?
— Судил.
— Кого?
— Молодого дурака. Позарился на чужое.
Герда хмыкнула, но тут же закашлялась.
Я присел рядом на корточки, положил руку ей на лоб. Горячий, как камень над очагом.
И что с этим делать? Лекарей в Доме Торн не было — только рабыня-знахарка, которая умела заговаривать пустяковые раны. Старухе это не помогало.