— Я хотел напомнить, — проговорил Калирон, выпрямив спину ещё сильнее, будто собирался не к разговору, а к казни, — что пора выдвигаться. Мариэн уже в карете, — он сделал короткую паузу, взвешивая слова, затем взглянул на Айрис с тщательно выстроенной, чужой ей лаской: — Айрис, дорогая моя, не забудь взять зонтик. Солнце нынче беспощадное. Чтобы не напекло голову.
У неё чуть не свело челюсть от этого «дорогая моя» — настолько чужим, скользким и расчётливым оно прозвучало. До девятнадцати лет эта нежность, вероятно, лежала на складе невостребованных семейных ресурсов, рядом с приданым, выцветшими письмами и старыми обидами. Теперь её извлекли, отряхнули, нацепили чёрную ленту и попытались вручить по случаю похорон любимой дочери, потому что внезапно стало важно, чтобы выгодный зять не выскользнул из родового хозяйства вместе с соседним княжеством.
Калирон повернулся на каблуках с величественной обидой, утягивая за собой бурю, с которой прожил без малого сорок лет и иногда, забывшись, называл женой. Бабушка Айрис задержала взгляд на браслете-змее, на руке Аймана, на лице внучки — и, кажется, мысленно вынесла всем троим приговор, оставив исполнение на более удобное время. Дверь закрылась с мягким щелчком. В кабинете сразу стало свободнее и ядовитее. Айрис едва слышно прошептала:
— Хотелось бы уточнить, в какой конкретно валюте я «дорогая»? — и чуть тише, уже с прищуром, бросила через плечо: — Проверь, при случае, не стащила ли бабка твой яд из сейфа.
— Она и собственный вырабатывает прекрасно, — фыркнул Айман. — Хватит одного плевка. В идеале — в бокал.
Айрис направилась к выходу, тяжело дыша сквозь сдержанную злость. Каждый шаг давался ровно, будто она шла не к карете, а на заседание внутреннего суда, где обвиняемыми проходили дед, бабка, покойная тётка, род Калнартирион в полном составе и, отдельной статьёй, мужчина за спиной. Айман без спешки двинулся следом — вровень, но в полшага позади. Не потому, что уступал. Просто знал, когда лучше идти рядом, а когда дать ей укусить воздух, чтобы она не укусила кого-то хуже. Покойников сегодня хватало, и увеличивать список перед выездом было бы дурным тоном.
— Но если она хоть косо посмотрит в сторону кочерги, — тихо проговорил он, — у Мотыля и Марилен прибавится компания.
— Что? — Айрис остановилась у порога, резко обернувшись. — Повтори.
Он даже не моргнул.
— Говорю, что люблю тебя безмерно, змейка.
Похороны прошли без эксцессов. Что само по себе было почти чудом, учитывая концентрацию яда, траура, старых счетов и людей, слишком хорошо умевших держать лицо. Марилен похоронили чинно, с правильными словами, чёрными лентами, сухими платками и родственниками, которые скорбели в меру политической необходимости.