— Как мило, — протянула Айрис. — Платье тоже нужно с тобой согласовывать, или ты, в приступе великодушия, торжественно разрешишь мне выбрать подвязку?
— Какая подвязка, Айрис? — Айман почти рассмеялся и притянул её к себе за талию. — Подвязка — символ чистоты и невинности. А мы, позволю себе напомнить с гордостью… — он наклонился к ней ближе, понизив голос, — месяц назад немного сломали столешницу, — он кивнул в сторону слегка перекошенного рабочего стола.
Айрис отвернулась, чтобы скрыть вымученную ухмылку, и с трудом решала, чему отдать предпочтение: вспыхнуть театрально, ударить его чернильницей или хотя бы залиться краской по всем правилам благородного воспитания. Рабочий стол, между тем, стоял в углу с выражением мебели, пережившей государственный переворот интимного масштаба. Одна ножка была чуть подбита, край столешницы едва заметно ушёл вниз, чернильница сменена на новую. Всё чинно. Всё траурно. Только фактура дерева выдавала: у респектабельности этой комнаты есть свидетели.
В дверь сначала очень тактично постучали, и тут же бесцеремонно распахнули в уверенности, что родство является универсальным пропуском, а чужая приватность — жалкой провинциальной выдумкой.
На пороге, прямой как жезл суда и в идеально выглаженном траурном камзоле, стоял Калирон — отец Марилен, дед Айрис, глава рода Калнартирион и человек, у которого даже горе выглядело вложением капитала. В одной руке он держал массивную трость с набалдашником, усыпанным гранатами, некогда принадлежавшими его старшей внучке, но в силу обстоятельств нагло реквизированными в его личный фонд исторической преемственности. В другой — свиток, перевязанный чёрной лентой. На лице — выражение, достойное надгробия, заказанного заранее и оплаченного с хорошей скидкой.
Позади маячила бабушка Айрис, худая, как кинжал, с глазами, где копилась буря и лет сорок не было прощения. В отличие от мужа, она ничего не скрывала: слышала последнюю часть разговора, увидела руку Аймана, всё ещё лежащую на талии внучки. И при наличии заветной кочерги финал сцены мог бы стать трагическим, и пришлось бы организовывать двойные похороны. Хотя, возможно, при нынешней нагрузке дом уже вошёл бы во вкус и оформил всё одной процессией. Экономия лошадей, лент и человеческого терпения.
Айрис дёрнулась на уровне рефлекса, словно кошка, учуявшая собаку. Но Айман удержал, не давая сорваться. Его пальцы легли на талию чуть твёрже, достаточно понятно для всех присутствующих: предмет разговора, наследства, брака и дедовой новой любви стоит рядом, дышит, злится и уже не принадлежит старому дому целиком. С этим предстояло считаться. Особенно, кто слишком поздно вспомнил, что внучек можно не только выдавать замуж, но и обожать хотя бы изображательно заранее. До того, как их начинают любить другие.