— Я тоже скучал, — пробормотал он, даже не пытаясь выглядеть серьёзно. Голос с хрипотцой. И склонился к уху, почти выдохом. Пошловато, как всегда, но на изломе: — Больно, знаешь ли. Даже канцлеры не заслуживают такого приёма.
Айрис не слушала. Не слышала. Не хотела. Она вцепилась в него, не обниматься, а биться. Грудью в грудь, лбом в плечо, зубами в едва расстёгнутую рубашку. Шипела, как целый клубок змей, с нежностью, где если не держаться — человек снова исчезнет. Слова шли рваными, неотфильтрованными, явно без участия светского воспитания. Что-то между «мудак», «как ты смеешь» и «почему, почему я с тобой, чёрт бы тебя побрал». Про то, что он тварь бездушная. Что он лучший. Что она его убьёт. Что любит. И что, если он ещё хоть раз исчезнет, она сожжёт его к чёртовой матери, а потом сама плюнет в его пепел.
Айман слушал. Молчал. И не отпускал. Айрис вздрогнула и вдруг укусила: яростно, до хруста зубов, до острого вздрагивания, в шею, выше ключицы. Кровь выступила сразу — тонкая капля. Она провела по ней языком. Медленно. Почти с вызовом.
— Ненавижу тебя… — выдохнула Айрис прямо ему в горло и не закончила, потому что укусила снова. На этот раз он вздрогнул всем телом. — Ты слышишь? Ненавижу… — снова укус. Выше. Под подбородком. — Ты — моё всё.
И вцепилась, целуя первой — жёстко, резко, без подготовки, будто поцелуем можно было отомстить за всё, что сожгло её изнутри за эти девять дней. Будто губы могли перекусить расстояние, разорвать страх на клочья, размолоть молчание, в котором он её оставил. Это был не поцелуй — вторжение. Дикий. Бессовестный. Слишком острый, чтобы быть лаской. Слишком долгий, чтобы остаться упрёком.
Он не сразу среагировал. Но когда выдохнул — в её рот, на вдохе, резко, срываясь, — стало понятно: не выдержал. Потому что в этом поцелуе было всё, чего он боялся. И всё, чего хотел.
Айман ответил сначала почти мягко. Ладонью по затылку, шее, коротким обрезанным прядям, другой рукой к талии, крепко, чуть грубее, будто хотел вдавить в себя и зарегистрировать в собственном теле как недвижимость. Он втянул её ближе, прижимая к груди так, что рёбра скрипнули в обнимку. А потом сломался. Поцеловал, будто хотел вгрызться в неё навсегда.
Айрис царапала его ногтями по шее и ключицам, сдирала рубашку, как кожицу с фрукта, будто ей было всё равно, будет ли больно. Он даже не морщился. Сжимал её за бёдра, впивался в губы, щёку, край подбородка. Глотал её голос, когда она задыхалась. Губами — к щеке. К виску. К рту. Снова. И шептал бессвязное между вдохами. То ли имя. То ли крик. То ли молитву, которой постеснялся бы любой храм, но кровать приняла без возражений.