Настоящая паника пришла позже. Ночью бунты подошли совсем близко — настолько, что гул толпы отдавался в костях, будто город решил постучать по скелету каждому приличному жителю и уточнить: «Вы ещё внутри? Прекрасно, сейчас будет хуже». Айрис, стоявшая у двери с застывшим лицом, в какой-то момент резко скомандовала погасить всё и буквально затолкала всех, от Мариэн до поварихи, в погреб. Не потому, что это было стратегически выверено. Просто хотелось жить. Иногда величайшие решения принимаются именно так: на голой физиологии, когда организм открывает чрезвычайную комиссию и требует немедленно убрать голову под землю.
И только потом, уже в темноте, с дрожащими поджилками, мокрыми ладонями и слухом, обострившимся до неприличия, Айрис поняла, что ей страшнее не топота наверху, а капель, стучащих повсюду. Кап-кап-кап. Будто где-то рядом кто-то методично отсчитывал секунды до плохого решения. И ещё — лёгкий запах подвала Мотыля. Его тень: сырость, железо, старая грязь, та особая подвальная безнадёга, где человеческое достоинство быстро сдаёт позиции и просит хотя бы чистую тряпку. Тело помнило лучше головы. Предательский архив кожи, чтоб его.
Где-то рядом выкрикивали что-то о Канцлере. Судя по интонации — не благодарственное. Накануне кто-то с воображением, свободными руками и очень плохими отношениями с милосердием повесил Талмарина вверх ногами на балконе над рыночной площадью. Таргон, вздыхая, сообщил, что, по слухам, его «анатомически разложили». Айрис перевела это для себя просто: при желании можно сходить посмотреть, как выглядит богатый внутренний мир бывшего главы Совета. Политическая карьера, оказывается, иногда действительно раскрывает человека изнутри. В буквальном, тревожном смысле.
После этого толпа дошла до стадии отчаяния, где людям становится скучно жечь только канцелярии. Они, конечно, горят приятно: бумага, печати, списки должников, запах бюрократии, наконец получившей заслуженный жар. Но потом рука требует масштаба. Поэтому мятежники решились пройтись по верхним кварталам — туда, где жили проклятые богачи, лорды, их ледищи и все, кто хоть раз ел курицу не по праздникам. Судя по вспышкам и дыму, два-три дома сожгли. Может, больше: в темноте никто не вёл учёт, а если и вёл, то, вероятно, сразу сгорел вместе с бухгалтерией.
Только к рассвету, обессиленные, осипшие, испачканные сажей, вином и победой низкого качества, мятежники отступили. Возможно, спать. Возможно, готовиться к следующей ночи. В такие дни город не успокаивается — он просто ложится на другой бок и продолжает гнить с новым звуком.