Айман скривил губы, показывая, что удар прошёл мимо. Попадание в броню тоже считается неудачей стрелка, если броня не треснула.
— Обстоятельства бывают разные. Вдруг Калдорон споткнётся на лестнице и расшибёт голову о собственный шлем? Такие случаи в истории бывали. Или внезапно обнаружатся его связи с Ноктарионом, интересные счета в Зирате, тайные письма с печатями, которых лучше не иметь в кармане. — Он сделал длинную паузу, и тень легла на глаза. — Или совершенно случайно всплывут трое его детей. Более лёгкий вариант, но куда правдоподобней. И крайне оскорбительный для нашей семьи.
Комната наполнилась молчанием, естественным, плотным, почти бухгалтерским: ущерб зафиксирован, стороны уведомлены, акт можно подшивать. Они смотрели друг другу в глаза. Айман едва заметно улыбался, точно зная, по какой именно части тайной жизни будущего мужа Айрис нужно бить в первую очередь. Леди Харилен хмурилась, кусая губы и выдирая шерсть из подола: её колкости про Айрис и Таргона были домыслами, тонкими, неприятными, но всё-таки домыслами. А дети Калдорона — другое. Настоящее. Рычаг. И, что особенно унизительно, не её собственный.
— Ты… — начала она и наконец отвела глаза. — Скажу я тебе, дорогой Айман, у тебя богатая фантазия. Если бы у Калдорона были дети, я бы заставила его признать их, хотел бы он того или нет. Они бы были частью моей семьи, и я бы заботилась о них. Так же, как буду заботиться об Айрис, когда она станет моей дорогой невесткой.
— Разумеется, — кивнул Айман с почти искренним согласием. — Я понимаю. Всех троих приняла бы как родных. Особенно младшенькую. Она, непременно, была бы похожа на тебя в своём очаровании. Я бы советовал назвать её Калдориэль, чтобы был отголосок твоего имени.
Мелуириэль вздрогнула. Теперь удар дошёл до кости. Он не просто знал про детей. Он знал имена. Возможно, видел. Возможно, держал бумаги. Возможно, уже пересчитал фонд, сиделку, мать, доходы и все слабые места. Она резко встала, не позволяя эмоциям взять верх, и поправила ворот с видом человека, у которого от ровной складки зависит твёрдость мира.
— Что ж. Ты знаешь, что делаешь. Но если ошибёшься — не обессудь.
Айман поднялся следом, сохраняя безупречное спокойствие. Проводил её до двери, сам открыл и дождался, пока она выйдет, склонив голову ровно настолько, чтобы это можно было счесть вежливостью, а не насмешкой. Дверь мягко захлопнулась.
В кабинете остался след её духов, пряный, резкий, как затянувшееся эхо раздражённого голоса. Айман несколько секунд стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно выдохнул.