Зима ещё держалась, упрямо, по-старознатному, как за титулы, давно уже никому не нужные, но всё ещё выгуливаемые с фамильной гордостью. Февральский ветер гулял по улочкам, цеплялся за подолы и бросал в лицо прохладные клочья воздуха. Но над крышей пекарни уже звякала первая капель: несколько особенно дерзких капель решили начать весну, не дожидаясь решения природного совета и подписей ответственных лиц.
Айрис прошла несколько шагов, наслаждаясь этим хрупким покоем между холодным воздухом и сладким запахом коробки. Потом, на повороте, почувствовала взгляд. Не страх, нет. Тонкий укол вдоль позвоночника, будто нервная система без предупреждения созвала чрезвычайную комиссию. Она не обернулась сразу. Только замедлила шаг, прижала коробку крепче и как бы случайно глянула в отражение витрины.
Мотыль.
Он стоял на углу, в полутени, с капюшоном, надвинутым почти до глаз, но маскировка ему не помогала. Безобразное лицо, змееподобный оскал, взгляд, которым он словно снимал с неё кожу слоями и аккуратно складывал в папку для дальнейшего использования. Лимонная выпечка, разумеется, его не интересовала. У людей такого склада вкус развит в основном к чужому унижению.
Айрис вдохнула, выдохнула и шагнула к нему сама. В каждом движении держалась вежливость, граничащая с твёрдостью и технической готовностью оставить на чужом лице царапины, а на воротнике крем как вещественное доказательство. Глаза Мотыля загорелись, стоило ей приблизиться. Он улыбнулся своей хищной ухмылкой, будто её вырезали не из лица, а из грязи, февральной сырости и плохих намерений.
— Итак, кудрявая куколка решила прогуляться? — проговорил он медленно, с нажимом, словно царапал гвоздём по стеклу.
Айрис выгнула бровь, выражая весь объём презрения и нетерпения: говори, зачем явился, пока общество ещё не санкционировало твоё исчезновение. Мотыль, конечно, это заметил. И улыбнулся шире.
— Выбираешь, чем угощать гостей на свадьбе? Или раздумываешь, какие подарки подарить деткам жениха?
Айрис фыркнула. Укус не попал. Айман уже рассказал ей про детей Калдорона, про женщину, про фонд и про весь этот трогательный семейный сарай, возведённый на чужой приличности и мужской самоуверенности. Мотылю тут было не развернуться. Он оскалился, зверёк без шанса на победу, зато с зубами и дурным характером:
— Дядя отдыхает сегодня дома, да? Странно, что он тебя отпустил на улицу. Будь я твоим дядей, я бы тебя с утра до ночи из спальни не выпускал, — он выдержал паузу, смакуя собственную мерзость, и добавил: — Чтобы научить благонравию, конечно. На коленях молитвы читать, знаешь…