— Боги… Айрис, — прошептал он хрипло, почти чужим голосом. — Ты даже не представляешь…
Он не договорил. В памяти вспыхнуло прежнее, омерзительно логичное: когда-то он думал взять её как трофей, приятный бонус к победе над домом Калнартирион. Теперь от этой мысли выворачивало. Он бы разорвал любого, кто посмотрел бы на неё так. Даже себя прежнего. Методично, без спешки, с привычным вниманием к деталям.
Айман целовал её висок, щёку, подбородок, губы. Голодно и бережно, будто нашёл невозможное и боялся, что мир пришлёт чиновника с актом изъятия. Айрис молчала. Тело ещё отзывалось болью, жаром, остаточной дрожью, но внутри уже медленно расползалось тепло. «Люблю… ну да, — лениво подумала она. — Конечно, люблю. Не любила бы — да в жизни бы тебе этого не позволила». Она улыбнулась и поцеловала его сама — мягко, без вызова. Айман замер, потом выдохнул так, словно вся броня получила отпуск. Прижался крепче и прошептал с робостью, почти неприличной для его должности:
— Ты… моя. Совсем.
— Надо возвращаться. Скоро полночь. Надо заканчивать праздник, — Айрис коснулась лбом его виска и вздохнула.
— Нет… не уходи. Пошли они все к черту. Пусть ищут, пусть гадают… пусть мир подождёт.
— Ты прекрасно знаешь, что я должна, — Айрис фыркнула ему в шею.
Он молчал, сжимая её упрямо, как ребёнок, которому запретили сладкое и который теперь назло обнимает торт:
— Ты можешь остаться здесь. Я всё равно вернусь через час… ну, полтора.
Марилен наверняка уже мечется по дому, леди Харилен готова ломать дверь, а Калдорон… Мысль оборвалась. Вспоминать жену Аймана и собственного жениха сейчас звучало издевательством над и без того хорошо оформленным грехом.
Айман нехотя скатился на бок, всё ещё держа ладонь у неё на животе. Отпустил только тогда, когда она, чуть шатаясь, села и спустила ноги с кровати. Айрис накинула простыню и подошла к умывальному столику, тело подрагивало, но двигалась она спокойно, словно организм уже подал жалобу, а разум привычно отказал в рассмотрении.
Когда она повернулась, Айман застёгивал рубашку, без спешки, с непривычной мягкостью в жестах. Он взял платье и накинул ей на плечи. Не предлагал помощь. Просто одевал её, как своё. Натянул лиф, выровнял ткань, начал шнуровать. Каждый узел звучал утверждением. Не помощь — присвоение. Айрис смотрела на него через зеркало. Он был слишком тих, слишком внимателен, каждый виток шнуровки делал её собраннее и почему-то уязвимее.
— Ты помнишь, что там, за дверями, — помолвка? — бросила она в отражение сухо, с иронией уже без зубов.
— До сих пор? — Айман усмехнулся, не отнимая рук. Пальцы задержались на талии.