Поэтому он не мешал. Только вздыхал, почти с восхищением, и исправно оплачивал лимонную катастрофу. Внутренний ужас от сходства крепчал. Она напоминала его самого. Только точнее. Холоднее. И, что особенно оскорбительно, моложе. Словно они и правда были роднёй. Словно не он вошёл в Калнартирионы, а Калнартирионы всё это время сидели у него в крови и ждали подходящего момента выползти.
Дом Карнара рушился без красивого грохота. Жена перестала делить с ним комнаты, разговоры и воздух. Талегон окончательно превратился в мебель: он старался не попадаться отцу на глаза, молчал за столом, копил обиду и трагически переживал, что милую девочку, которую ему почти обещали, отобрали. Дочь исчезла из дома социально: пряталась за няньками, портьерами и собственной тенью, уже примеряя будущее, где фамилия — не привилегия, а пятно, которое не выводится даже дорогим мылом.
Карнар метался, кричал о заговоре, доводил подчинённых до нервного тика и повторял обвинения, как плохой заклинатель с одной выученной фразой.
— Никто не понимает! У неё глаза жертвы и язык змеиной шлюшки!
Именно эта фраза, переданная дальше, окончательно его добила. Даже те, кто ещё сомневался, после неё решили, что лорд Карнар, вероятно, опасно устал от приличного поведения. Совет молчал. Двор избегал. Карнар исчезал, слой за слоем, как неудобная эпоха из учебника после смены власти.
На третий день его вызвали ко двору коротким распоряжением. Разговор прошёл за закрытыми дверями. Никто не слышал, но и не требовалось: когда Карнар вышел, он был серым, осунувшимся, с пустыми глазами и рваным шёпотом:
— Слишком благородный… верит в женщин… в слёзы… потому и остался среди змей…
В тот же вечер он уехал. Официально — по состоянию здоровья. Очень удобная болезнь: поражает карьеру, репутацию и желание показываться в столице, зато не требует врачебного заключения. Семью вывезли с заднего двора. Город обожал такие исчезновения. Они позволяли всем делать вид, будто порядок восстановлен сам собой.
Утром в кабинете Главы Тайной Стражи сменили ковры. Переставили мебель. Проветрили воздух, хотя запах падения должности обычно держится дольше табака. Новый глава вошёл бесшумно, без преамбулы. Имя почти не звучало в высших кругах, происхождение надёжное, репутация чистая, лояльность несомненная. Он говорил мало, слушал больше, с канцлером был вежлив до пунктуальности, с Айманом — особенно внимателен. Указания понимал до того, как те успевали стать фразами. О прошлом не спрашивал. Отставку не комментировал. В сторону Калнартирионов не дышал без крайней необходимости.