Пока Айрис шла по коридору к кабинету Карнара, не торопясь, с опущенным взглядом и аккуратной степенностью, которую в приличных домах ошибочно принимали за воспитание, в теле поднималось напряжение. Паника была распределена грамотно, почти бухгалтерски: немного в дыхание, немного в пальцы, немного под ложечку, остальное — в запас.
Карнар был раздражён. Мысли дробились, затылок гудел, письма на столе раздражали уже фактом своего существования. Калнартирионы ударили по конструкции: семье, службе, дому, имени. Талегон косился и молчал с вялой обидой, которая у глупцов иногда заменяет политическую позицию. Дочь ходила по коридорам, будто извинялась за само наличие ног. Веларин, жена, опора и единственная женщина, чьё молчание Карнар действительно слышал, теперь выходила из комнаты при его появлении. Из всех форм казни семейная молчаливая была самой экономной: палач не требовался, а эффект сохранялся часами.
Слуги шептались. Совет перешёптывался. Даже в Управлении кто-то позволил себе замечание, завёрнутое в такой слой почтительности, что оскорбление пришлось бы выковыривать ножом, но Карнар всё равно услышал. Король, судя по утреннему взгляду, уже знал. Разумеется, всё подавалось как трагедия нежного агнца, случайно загнанного в кабинет хищника.
А он даже не виделся толком с ней на том проклятом приёме.
Айрис, по мнению Карнара, сама не могла быть автором этой мерзости. Слишком удобная в роли фарфоровой страдалицы. Реквизит Аймана, поставленный в нужном свете.
Положение стремительно сползало к патовому. Снизу давил Мардон, трусливый, скользкий и живучий, словно плесень в старом архиве. Сверху смотрел король. Сбоку бил Айман, в дом, в жену, в детей, в мягкую ткань жизни, которую мужчины вроде Карнара обычно не замечали, пока она не начинала душить. Великая школа политики: любуешься ножом, пока не видишь его у себя под ребром.
Стук в дверь прозвучал не просьбой, а вызовом. Карнар вскинул взгляд, отложил перо и выпрямился резче, чем требовал этикет.
Вошла она.
Айрис Калнартирион, имя, несколько дней плававшее в каждом разговоре и ни разу не произнесённое при нём без осторожного сглатывания. Шла медленно, почти церемонно, с опущенными глазами, плечи мягко сведены, кисти сложены так, будто она всю жизнь только и делала, что каялась перед старшими мужчинами. Всё в ней демонстрировало хрупкость, раскаяние и невинность — полный набор для общественной казни.
Карнар напрягся мгновенно. Она вошла одна. В нынешней ситуации это было почти неприлично удобно. Дверь закрылась, и в кабинете остались он, стол, документы и кукольная племянница Аймана, из которой при желании можно было сделать и жертву, и обвинение, и погребальный венок. Карнар не двинулся. Только откинулся к спинке кресла, дерево протестующе скрипнуло, перо щёлкнуло о подставку. Взгляд стал холодным, как пустой рапорт.