Айман смотрел на неё неотрывно.
—Айрис, — произнёс он наконец. Имя прозвучало безупречно до напряжения, будто на кончике языка лежал приговор, отложенный ради приличий. Она подняла взгляд почти тепло. В уголках губ дрогнула улыбка, мягкая, ни к чему не обязывающая. Но в тени этой улыбки проскользнуло: ты хочешь, чтобы я это озвучила? Или чтобы сделала снова?
— Простите, дядя, — её голос оставался мягким, почти смущённым. —Вы уверены, что что-то было? Я замечала, вы слишком много работаете. Иногда, когда человек устал, границы реального становятся очень податливыми, — она на миг опустила ресницы, будто стесняясь самой мысли. — А вы ещё читали Нара, если не ошибаюсь. У него такие яркие, плотные образы. Иногда они задерживаются дольше, чем должны. Особенно ночью. Особенно если человек впечатлителен.
Она произнесла всё с невинной заботой, словно лечила горячку словами и беспокоилась о его переутомлении. Каждый глагол был дозирован. Пауза стала не ответом, а отсечкой. Айман сделал полшага, не приближаясь физически, но сокращая дистанцию значением.
—Ты права. Усталость опасна. Особенно в таких профессиях, как моя. Начинаешь видеть то, чего не было, — он сделал ещё полшага. Движение выглядело почти служебным: чиновник хочет лучше расслышать собеседника в шумной приёмной. Айрис уловила кожей, как плотнеет тишина. —Или то, чего быть не должно, — продолжил он. Его взгляд скользнул по её волосам, с невольной фиксацией, делавшей жест хищным даже без касания. Он не смотрел на лицо. Смотрел туда, где шея переходила в линию затылка, на тёплые локоны, пахнущие мылом и теплом. Протянул руку к воображаемой точке над её плечом, как будто хотел указать что-то важное, но остановился на полпути и убрал ладонь.
— Иногда лучше поверить, что всё привиделось, — произнёс он, чуть понизив голос. — А иногда важно запомнить каждый миг. Каждое движение. Каждую деталь. Особенно когда кто-то так старательно играет в забвение.
Он наклонился ближе, намеренно нарушая всякую субординацию. Губы оказались в опасной близости от её уха. Айрис едва заметно дёрнулась, настоящий, неподдельный сбой для её безупречной маски. Она мгновенно собралась, выровняла дыхание, выпрямила спину, но момент уже был пойман и зафиксирован.
— Если ты и дальше будешь делать вид, что не понимаешь, о чём я… — он сделал паузу, давая словам повиснуть между ними. Рука скользнула в сторону, к волосам. Кончики пальцев задели локон, потом зацепили его, задержались, словно оценивая качество шёлка. Он взял прядь двумя пальцами и медленно поднёс к своим губам — не поцелуй, а жест холодной, почти клинической оценки.