Пролог.
Кабинет дышал теплом, но уютом здесь не пахло. В этой комнате ничто не существовало ради себя: воздух шёл по скрытым каналам, пламя в камине держалось ровно, свет ложился туда, куда ему было велено, а запах старой бумаги, воска и остывшего металла стоял стройно, будто даже пыль заранее знала своё место в государственном порядке.
Вещи здесь не жили. Они служили. И в этом достигали совершенства, недоступного большинству одушевлённых созданий, особенно кому по исторической небрежности выдали титулы, должности и право открывать рот в залах Совета.
Айман Калнартирион сидел за столом и смотрел на медный поддон, где тонким слоем лежал пепел. Охрана была предусмотрительно отослана, окна не позволяли солнечным лучам своевольничать, дверь молчала с образцовой преданностью хорошо смазанной петли. Пепел держался прилично, не рассыпался и вообще проявлял больше служебной дисциплины, чем иные министры при полном параде.
Когда ты появился на свет без родового имени, без будущего и почти без права называться чьим-то наследником, перед тобой открываются две дороги: смириться с участью статиста или заставить мир плясать под твой такт. Айман выбрал второе и теперь значился Первым помощником канцлера Миренора, человеком, чьи распоряжения для государственной машины значили куда больше, чем венценосный гнев, торжественно расплесканный по ковру. Для большинства он оставался аккуратным чиновником. Для посвящённых — узлом власти, стягивающим невидимые нити управления.
Минуту назад на поддоне лежал серый плотный лист с почерком, который Айман опознал бы среди тысяч: «Не вмешиваться. Наблюдать. Остальные линии по плану». Коротко, как удар стилетом, и куда полезнее придворной исповеди на сорок страниц. Он взял серебряную ложку и разровнял серую массу, добиваясь ровной поверхности. Огонь Айман не любил: слишком театральная стихия, вечно жаждущая аплодисментов. Настоящее разрушение должно быть вежливым, без дыма, копоти и дешёвой привычки орать о проделанной работе.
Мысли снова вернулись к тому, что он весь день отгонял от себя с методичностью: не спорить с неприятным, а ставить его в очередь. Три дня назад Миренор устроил представление, которое сам величал правосудием: казнь Эленвир, Белой Девы, жены лорда-протектора Востока и, что придавало событию особую государственную пикантность, невестки самого короля.
Для страны, давно превратившей древнее величие в театральную помпу, это было почти естественное развитие болезни: когда фасад трещит, первым делом обычно казнят зеркало.
Эленвир знали даже те, кто не отличил бы канцлера от придворного конюха. Принцесса северного Дорваллона, скрепа союзного брака, жена боевого героя, живая иллюзия того, что в Миреноре ещё теплится нечто приличное. Тихая, статная, почти святая в своей безупречности, она слишком долго служила удобной сказкой для людей, желавших верить, что честь можно хранить при дворе, не сдавая её ежедневно в мелкую аренду. Но сказки удобны лишь до той минуты, пока не начинают мешать тому, кто держит вожжи. После этого героев сжигают, а пепел называют государственной необходимостью.