Версия для публики звучала убедительно, поскольку ложь, произнесённая с гербовой печатью, быстро приобретает вид законодательства: измена, письма врагам, клятвы под чужими знамёнами, заговор в пользу восточных соседей. Доказательств никто не предъявлял.
Да и кому они нужны, если есть площадь, стража, благочестивый ужас и аккуратно обезглавленный символ? Толпе достаточно плахи, чиновнику — формулировки, королю — возможности не смотреть в зеркало слишком долго. Казнили не женщину, а миф, который слишком долго мозолил глаза.
Теперь Восточные провинции имели вдовца-протектора и осиротевшего наследника, Дорваллон — оскорбление, которое не смывалось дипломатическими письмами, а Миренор — свежую трещину. Айман провёл пальцем по зеркальной глади пепла, оставляя ровную борозду. Он организовал «прощальную сцену» накануне казни: Альдрас, любимый супруг, брат короля и будущая ставка в большой игре, получил возможность увидеть жену в последний раз. Всё произошло тихо, без лишнего шума, чтобы не тревожить хрупкий сон бюрократии, и достаточно трогательно, чтобы у слабонервных появился повод вздохнуть и немедленно обменяться сплетнями.
Наутро после казни Айман вывел Альдраса с наследником из столицы тайным ходом. Жалость, разумеется, не имела к этому решению никакого отношения: это чувство не числилось в его реестре, разве что в приложении к устаревшим понятиям вроде рыцарской чести и веры в благородство. Имя Альдраса всё ещё звенело с нужным оттенком, а мальчишке только минуло четырнадцать — возраст, когда сказки впитываются в сознание и потом упрямо притворяются принципами. Им дали конвой, маршрут и достаточно времени, чтобы исчезновение выглядело бегством.
Так не спасают. Так складывают ценное в архив на случай, если государству однажды захочется перечитать старые бумаги и с удивлением обнаружить, что покойники иногда голосуют лучше живых.
Остальные фигуры двигались по заранее прочерченным линиям. Король Дорваллона не испытал восторга от казни родной сестры, хотя, справедливости ради, сестёр у него оставалось ещё три. Союз, скреплённый веками, треснул с сухим лязгом капкана. Валмирос, дядя Альдраса и лорд-протектор Юга, тоже увёл семью из столицы: формально в знак солидарности с опальным племянником, по сути — из элементарной тоски по утраченному влиянию. В армии воцарилась выжидательная тишина, прорезаемая мелкими трещинами недовольства. Ветераны помнили Эленвир, уважали её мужа за боевые заслуги и теперь косились на короля с плохо скрываемым презрением: умудрился же человек превратить живой боевой огонь в унылый бюрократический факел, коптящий небу в укор.