Он выглядел, словно собирался на утренний приём к королю. По сути, разницы почти не было: и там, и там требовались спокойное лицо, правильный порядок фраз, умение не наступить в чужую истерику и способность держать спину, пока вокруг люди изображают чувства, потому что церемония велит. В голове уже мелькали нужные блоки дел: сначала похороны, потом банкет, простите, поминальный обед, это ведь совсем другое, просто еда, родня и социальное пищеварение над свежей могилой, затем документы, вечером заседание с ближайшими лордами, завтра рекомендации новому монарху по составу Совета. Жизнь продолжалась, как заведённая бухгалтерская книга: на одной странице смерть, на другой — кадровые назначения.
Удобно. Мерзко. Практично.
Когда Айрис вошла, почти неслышно, он не сразу обернулся. Но понял мгновенно: говорить надо осторожно. У неё лицо было перекошено до такой степени, что будь в руках кинжал, Айман заранее отошёл бы к завещанию и уточнил бы, где подписывать. Её трясло. От гнева, от бессонницы, от похоронной духоты, от предков, которые, разумеется, не посмели пропустить похороны собственной дочери и теперь ходили по дому, имея право на всё: скорбь, наследство, чужие нервы и внезапную любовь к внучке, которую прежде можно было хранить в дальнем ящике вместе с неудобными письмами.
Айман оценил её одним коротким взглядом: короткие локоны приглажены сладкой водой и яростью, траурное платье сидит правильно, но плечи держатся слишком резко, подбородок поднят на полдюйма выше безопасного, пальцы сжаты, будто внутренний отдел приличий уже получил запрос на ликвидацию старших родственников и ждёт только печати. Чтобы сбавить градус, а заодно сохранить себе жизнь, он вполне миролюбиво заметил:
— Яд в сейфе. Вторая полка. Если будешь подливать бабке — не забудь про каплю миндального сиропа, чтобы отбить запах.
Айрис метнула в него взгляд, острый, как удар по гортани. Но промолчала. Видимо, не хотела тратить слова в принципе, опасаясь, что первое же выданное наружу предложение окажется уголовным и анатомическим одновременно. Айман, на всякий случай, сделал к ней пару шагов. Медленно. Без резких жестов. Мужчины, пережившие тринадцать лет брака с Марилен, обычно знают: женщину в трауре лучше не пугать, особенно если поминки не по покойнице, а по остаткам терпения.
— Ну что ты, моя змейка. Разве ты не мечтала, чтобы дедушка вился вокруг тебя ужом?
Айрис вскинулась резко, почти вздрогнув. Айману даже почудилось, что её короткие, едва приручённые локоны, которые она утром укладывала с такой злой аккуратностью, будто пыталась собрать доказательство собственной вменяемости, дёрнулись, как змеи. В боевом строю. С полным презрением к регламенту.