Сейчас, вероятно, Айман звал её не только ради поручения. Сейчас он должен был признать. Себя. Её. Всё. Внутренняя сцена уже выдала костюмы, расставила свечи и подала музыкантам знак.
— А мне... нужно что-то надеть? — чуть приподняла подбородок Марилен, оглядываясь вокруг, будто искала не верхнюю одежду, а тиару.
— Нет времени, — без тени сочувствия ответил Таргон. — Милорд занят, разговор короткий. Поручение важное. От него зависит, цитирую, «структура дома».
Слова сработали почти магически. Марилен подтянулась, пригладила юбку, поправила никуда не съехавший локон, взяла книгу, зачем, неясно, возможно, для антуража или в качестве последнего доказательства культурного превосходства и пошла к выходу, ступая с манерной плавностью, которую, к счастью для себя, считала грациозностью. В какой-то момент она даже слегка поправила воображаемую вуаль. Самооценка, сидевшая внутри в парадном платье, аплодировала стоя.
— Если это любовное письмо, — пробормотала она, проходя мимо Таргона, — я, конечно, прощу запоздание. Он же всё-таки мужчина.
Таргон закатил глаза: попадись рядом балюстрада, он бы приложился об неё лбом и, возможно, попросил не приводить в чувство.
Марилен не смутило ни отсутствие Амрита у дверей, ни просьба Таргона идти тише, чтобы не тревожить остальных обитателей дома. Наоборот, она с воодушевлением приняла правила игры. Почти летела на цыпочках, скользила, касаясь туфельками каменного пола. Глаза блестели, губы тронула улыбка, в жестах появились лёгкость и полёт. Удивительно, сколько воздушности помещается в женщине, если её ведут навстречу собственной иллюзии.
Ещё бы. В самый разгар бунтов, когда столица дрожит от ярости, её Айман, любимый, умный, таинственный, нашёл время. Не для той девицы с обрезанными волосами — так ей и надо, впрочем. Не для дочери. А для неё. Для своей жены. Настоящей. Единственной, которую можно позвать в темноте и доверить самое важное.
Она, Марилен. Центр мира, временно обиженный реальностью.
Таргон шёл чуть позади, с трудно скрываемым изумлением разглядывая, как тихо и грациозно может двигаться особа, способная на трёхэтажную истерику по поводу не той температуры чая. Прижимая к груди томик, тётушка Айрис действительно почти парила. Пыль, вероятно, уступала ей дорогу из уважения к масштабам заблуждения.
Они вышли через чёрный ход, двинулись вдоль низкой ограды и вскоре оказались в тихом переулке. Основные волнения шли ближе к центральной площади, но отголоски доходили сюда: гул голосов, удары по камню, запах костров, гарь, тяжёлое дыхание города, у которого под рёбрами ломался старый порядок. Горожане, узнав о смерти короля, окончательно сорвались. Дворец штурмовали с фанатичным остервенением, надеясь добраться до «оставшихся», включая канцлера, того самого Талмарина, что был ни в чём не виноват, кроме одного: согласился занять трон рядом с Альвероном. И до последнего дня отыгрывал роль с достоинством. Даже когда понял, почему именно Айман рекомендовал его на должность, предпочтя остаться в статусе Первого Помощника. Некоторые ловушки выглядят как повышение. Государственная служба вообще богата на формы самоубийства с гербовой лентой.