Она развернулась медленно, не понимая, куда идёт. Ноги двигались сами, руки цеплялись за стену. Пол под ступнями исчез. Дом был тем же — ковры, тени, знакомый запах воска, дальняя капель за окнами — но всё стало чужим, как будто её выселили из собственной жизни без предупреждения, описи имущества и даже вежливого уведомления.
До спальни она дошла почти без памяти. Закрыла дверь. Легла в постель привычно, обыденно, будто ритуал мог удержать мир от распада: лечь, натянуть одеяло, уткнуться в подушку, стать женой, которая ничего не слышала. Но тишина взорвалась изнутри. Ни крика. Ни слёз. Только рваные вдохи, болезненные, конвульсивные, будто её душили изнутри. Тело лежало неподвижно, а внутри выворачивало, корёжило, рвало на части.
К утру слёзы так и не пришли. Это оказалось хуже. Слёзы хотя бы придают катастрофе форму, без них всё превращается в сухой горячий пепел, который забивается под веки и не даёт моргать. Марилен лежала, глядя в темноту, и постепенно понимала: ей больше не нужна правда. Правда уже пришла, вошла без стука, разделась за чужой дверью и произнесла его голосом слово «люблю».
Теперь ей нужно было другое.
Возмездие.
***
Айрис всё ещё была прижата к двери. Дыхание рвалось короткими, неровными рывками, как у зверька, которого уже загнали в западню, но он по инерции ещё дёргает лапами, будто у мира внезапно проснётся совесть. Ткань сбилась, платье липло к телу, по бедру тёплой дорожкой стекали остатки его семени. Унижение, как обычно, умело выбирать самые липкие формы существования.
Айман держал её крепко, подхватив ладонями под ягодицы и уткнувшись носом в спутанные волосы. В этой хватке не даже видимости сомнения. Каждое движение дышало не страстью, нет, с ней ещё можно спорить, а одержимостью. Такой нежной, что от неё хотелось бежать босиком через весь дом и дальше в поле, если бы ноги сейчас вообще соглашались участвовать в побеге.
Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. В полумраке, разгоняемом только парой свечей, его зрачки казались чёрными провалами, почти зеркалами, и Айрис увидела там лишь собственное отражение, маленькое, тонущее в его темноте. И ей вдруг, с постыдной ясностью, от которой потом хочется вымыть мозг, захотелось шагнуть туда. Нырнуть следом. Наплевать на всё: на предательство, на деньги, на княжество, на собственную гордость, давно уже избитую до состояния плохого придворного ковра. Просто поверить. И хотя бы раз не ждать подвоха.
— Ненавижу тебя, — прошептала она обречённо. Айман ухмыльнулся так, словно услышал признание в обратном: