— Ты с ума сошёл? Айман!
Она попыталась дёрнуться, но, лежа животом на его плече, укутанная в плед и лишённая равновесия, напоминала скорее возмущённый государственный груз, чем реальную угрозу. Айман двинулся к выходу, удерживая её уверенно, с тем спокойствием, которое в иных обстоятельствах сходит за надёжность, а в этих уже выглядело похищением с элементами домашнего права.
— Мы идём спать.
— Я уже спала! — возразила Айрис, извиваясь внутри пледа.
— Ты меня игнорировала. Это разные вещи.
— Игнорировать тебя сложно, — процедила она. — Поставь меня на пол! Айман! Ты стучишь мне плечом по костям!
Он хмыкнул, не замедлив шага. Она стукнула кулаком ему в живот, не сильно, демонстративно, будто ставила печать на жалобе. Айман напряг пресс, насколько он ещё готов был сотрудничать после нескольких суток работы, и совершенно бессовестно боднул её носом в щёку.
— Отпусти!
— Лично я не против, если ты перебудишь весь дом, — сказал он сквозь зубы. — Тогда наши отношения станут почти официальными, и мне не придётся полночи думать, что в незапертую спальню случайно ввалится кто-то из домашних. Кроме тебя.
— А потом вся столица будет тыкать в тебя пальцем, — парировала Айрис с мрачным весельем, — что ты таскаешь племянницу на плече, как мешок с зерном. Прямо в спальню. Поздней ночью. В одном пледе.
Айман, поправляя плед, совершенно случайно и с почти научной невиновностью провёл ладонью по её заду.
— А я буду жаловаться, что из-за твоих любимых пирожных ты стала тяжелее. По ощущениям — фунтов на десять.
Он поднимался по ступеням уверенно, не обращая внимания, как она из упрямства продолжала дрыгаться. Айрис пыталась дотянуться зубами до его руки, ерзала, выворачивалась, будто от этого зависела честь дома Эреннэлд и весь баланс сил в регионе. Любая другая женщина давно бы сдалась. Айман лишь временами шипел сквозь зубы и встряхивал её, когда становилось особенно больно, почти как кота, который слишком резко вцепился в руку, а теперь возмущён последствиями собственной инициативы. Шествие по коридору приобрело тот особый оттенок позора, который бывает у совершенно нелепых сцен, разыгранных людьми, слишком умными для такой бытовой комедии и потому особенно в ней жалкими.
— Я просто не хочу там спать, — зашипела Айрис. — Там неприятно находиться.
— Ах вот как, — протянул он. — А если я уйду к себе, там сразу станет уютно?
— Возможно… — пробормотала она и попыталась вползти глубже внутрь пледа, будто призналась в чём-то постыдном и теперь надеялась умереть незаметно, прямо в ткани.
Айман хмыкнул, но ничего не сказал. У дверей спальни толкнул створку свободным плечом, вошёл и бережно опустил Айрис на кровать. Плед раскрутился почти торжественно, будто фиксировал окончание операции по возвращению особо строптивой единицы на место постоянного хранения. Айман аккуратно поправил ткань, словно этим движением можно было сгладить весь предыдущий поход по дому с пленницей на плече. Затем развернулся и, не глядя на неё, задвинул защёлку. Мало ли кого могла разбудить их перепалка. Но поворачиваться не спешил, глядя на дверь, которая теперь окончательно отсекала их от остального дома.