— Айман, — обратился Альверон уже не как монарх, а почти по-товарищески, — если позволишь… на пару слов. Неофициально.
Сказано было негромко, но интонация не оставляла сомнений: это не просьба. Это необходимость, только хорошо вымытая перед подачей. Айман чуть склонил голову, лёгким движением предложил следовать за ним, и оба исчезли за дверью вглубь зала, в кабинет.
Зал ожил намерениями. Слухи начали складываться в головах ещё до того, как нашлись слова. Кто-то украдкой повёл глазами за закрывшейся дверью. Кто-то уже строил новые версии происходящего с деловитостью человека, которому наконец выдали достойный повод для сплетни. К Айрис тут же подлетела Марилен, запыхавшаяся, с лицом, в котором смешались тревога и обида:
— Ты знаешь, что случилось? — спросила она слишком громко, но тут же сбавила голос до почти шипения. — Король? Здесь? Зачем?
Айрис чуть покачала головой, коротко и спокойно, будто и впрямь ничего не понимала. Потом перевела взгляд на леди Харилен. Она стояла в нескольких шагах, величественная, собранная, с тем особым блеском в глазах, который бывает у женщин, чьи планы начинают приносить первые плоды. Когда всё только начинается, но уже идёт в нужную сторону и, что особенно приятно, без участия совести. Леди Харилен заметила этот взгляд и одарила невестку лёгкой, почти загадочной улыбкой. Потом, будто случайно, склонилась к мужу и что-то шепнула ему, тихо, размеренно, с оттенком торжества. Тарвион сдержанно кивнул, отпил вина и сделал вид, что занят разговором с соседями. Но Айрис знала: обсуждают не гостей.
Праздник ещё длился. Музыка играла, молодёжь смеялась у камина, на подносы выкладывали новые сладости и фрукты, словно сахар способен заглушить политический запах крови. Но ритм уже сменился. Гвоздь вечера исчез, и теперь всякий, кто умел считать не слова, а взгляды, понимал: решается что-то важное. И, скорее всего, необратимое.
Минут через десять двери кабинета снова открылись, и зал затих, сперва от удивления, потом от ожидания. Айман шёл рядом с королём, собранный, спокойный, с тем типом величия, который не нуждается в жестах и потому особенно раздражает окружающих. Он уже знал: реакция будет половинчатой. Аплодисменты вялыми, зависть ломкой, одобрение дозированным и фальшивым. Но всё это не имело значения. Он не искал взглядов. Не ждал отклика. Решение принято. Отменять его уже никто не собирался. Альверон выглядел удовлетворённым, но сдержанным, с лицом человека, который переставил фигуру на доске и теперь вежливо даёт остальным время понять, что партия уже закончилась.