Айрис посмотрела на Мотыля мягко, почти ласково. У него неловко сместился вес с ноги на ногу, будто холод вдруг добрался под кожу раньше, чем до головы. Спина у него открыла экстренное совещание, хотя мозг пока ещё делал вид, что всё под контролем. Видно было почти физически, как внутри него дёрнулось раздражение: дрянь мелкая, нахваталась у Аймана привычки не показывать зубы до укуса.
— Откуда это у вас? — спросила она ровно. Мотыль расплылся в улыбке, словно нёс именинный пирог, а не предмет, пахнущий могилой и шантажом.
— Да гуляли одни мои друзья, по побережью Анхерры, — протянул он, вертя кулон в пальцах. — Ну как гуляли… кто по нужде, кто в поисках полезного. И почти было присвоили находку — вещица-то недорогая, но с интересненькая. Да один, оказался, из твоего княжества. Вспомнил, что папаня твой, покойный, такую вроде носил. Глянул: а там, сзади, аккурат инициалы твоего папулечки. Прям иглой нацарапано, любовно так, — он выдержал паузу и продолжил мягче: — Ну вот. Он решил передать, мол, в хорошие руки. А я уж подумал: зачем дергать твоего милого дядю, если можно отдать без посредников. Лично в руки. В твои.
И протянул цепочку не в ладонь, а чуть выше и дальше. Чтобы она потянулась. Чтобы подошла ближе. Чтобы всем стало видно, кто тут даёт, а кто принимает. Вся бухгалтерия унижения уместилась в двух пальцах и кулоне мёртвого отца.
За спиной снова скрипнули зубы. Эра напряглась, что воздух у плеча стал плотнее, как перед грозой, но не двинулась. Айрис поняла главное: Мотыль не просто уличная слизь на побегушках. Перед ним осторожничали. Он стоял в теневой иерархии выше, чем она думала, и теперь демонстрировал это с наслаждением мелкого палача, которого внезапно допустили до хорошей мебели.
Айрис опустила взгляд на кулон. Пальцы чуть дрогнули, губы приоткрылись, она склонилась вперёд в тронутом, почти благодарственном жесте. На ресницах мелькнули слёзы, тонкие, выверенные, профессиональные. Ни одной на щеках, всё строго в рамках эстетики. Толпа зашуршала. Кто-то пробормотал:
— Это ведь её отец… тот, с гранатом…
Потом из глубины очереди кто-то ткнул Мотыля плечом:
— Ты это… девушку не обижай, ясно? Она тут, между прочим, еду раздаёт. Не для себя, заметь.
Подхватили ещё двое:
— Нечего тут с побрякушками шастать…
— На праздник к девушке — с цепями…
— Уважай хотя бы, кормит нас…
Мотыль дёрнулся, глянул на шепчущихся, но промолчал. Усмешка истончилась, стала почти служебной. Айрис не поднимала глаз. Слёзы держались в блеске, где должны были работать на общественное мнение. Каждый видел своё: растроганную дочь, обиженную девушку, почти святую деву с половником. Что именно творилось внутри самой Айрис, никого, к счастью, не занимало. И слава всем мёртвым святым. Внутренность вообще плохое место для народного самоуправления. Она вскинула на Мотыля глаза, влажные, неподвижные, театрально прекрасные.