— Ещё раз повторяю: иди к себе.
— Я у себя, — Айман стянул рубашку через плечо, огляделся в поисках таза с водой и усмехнулся, не глядя на неё. — Напоминаю: дом, из которого ты предлагаешь мне переселиться в другую комнату, юридически и фактически принадлежит мне. Не семейству Калнартирион. Мне. Лично. И если в этой комнате кто-то «гость» в чужой спальне, то, прости, это ты.
— Прекрасно, — откликнулась Айрис и отвернулась. — В таком случае поеду спать к Таргону.
Айман выдержал паузу, где её угроза успела отзвучать, устать и начать работать против неё, будто обсуждал нелепый слух о деревенской реформе:
— Трогательно. Впрочем, казармы не предназначены для твоих стандартов комфорта.
Айрис прошла к двери и закрыла её на замок. Для остальных. Для порядка. Для последней видимости границ, которые в этом доме уже давно умерли, но по старой традиции продолжали получать жалованье.
— Верно, — сказала она, обернувшись. — В казармах я бы не уснула. Как, впрочем, и в комнате, где кто-то путает себя с хозяином.
За ширмой обнаружился медный таз с водой, прикрытый полотенцем. Пар уже осел, но не полностью. Айман коснулся воды ладонью, и угол его рта дрогнул: чужая неосторожность была поймана с поличным и без адвоката.
— Забота, — произнёс он негромко. — И ты утверждаешь, что эта комната не моя.
Айрис ответила едко и невнятно: то ли «нет», то ли «исчезни», то ли «не задерживайся, раз уж пришёл». Выбрать верное значение значило выдать себя, а саморазоблачение она сегодня в расписание не вносила.
Плеск воды сделал тишину плотнее. Айрис стояла у окна, смотрела в сад и не видела ничего, кроме очередного нарушения границы, оформленного как бытовой факт. Айман ополоснул лицо, вытер руки, повесил рубашку на спинку кресла, снял ремень с деловитой неторопливостью и потушил свечи одну за другой, словно запечатывал день. Полумрак стал тёплым и вязким, светлый халат Айрис у окна выглядел последней белой отметкой в комнате, которую власть уже начала переписывать под себя.
— Знаешь, ты удивительно быстро привыкаешь к моему присутствию, — произнёс он почти доверительно. — Даже раздражение у тебя уже отточенное, как часть декора.
— Декор можно поменять, — отрезала Айрис. — И гостей в доме тоже.
— Как раз о гостях и датах, которые они не смогут проигнорировать. Через полтора месяца твой день рождения. Он начинает обретать не только сентиментальную ценность, но и стратегическую.
Айрис медленно повернулась. Раздражение получило рабочее назначение. У чувств, если их правильно унизить, иногда появляется польза: