Повторное возвращение мужа воспринимаю нейтрально. Даже то, что он видит меня зарёванной и сломанной, никак не отзывается внутри.
Подойдя ближе к креслу, Паша присаживается на корточки и мягко касается губами светловолосой макушки Алиски, к счастью, не собираясь вмешиваться больше, чем это допустимо. Он располагает ладони по обе стороны от моих бёдер — не осуждая и не поднимая голос за то, что я мучу ребёнка, хотя, уверена, пронзительный плач режет его по-живому.
— Блядь. Что делать? — хрипло спрашивает.
— Я… не знаю.
Пауза отдаётся в висках тяжёлыми ударами. Этот контакт слишком прямой, чтобы на него не реагировать.
— Ну ты чего, мелкая? Не тормози, — обращается Паша уже к дочери. — Это же лучший антистресс — мамкина сиська. Пользуйся моментом, пока дают.
Мы находимся слишком близко друг к другу, и эта близость ломает привычную дистанцию.
Дыхание сбивается. На коже выступают мурашки. Пульс резко взлетает вверх. Запах молока кажется таким явным, будто заполняет всю комнату, выдавливая из неё весь воздух.
— Можешь, пожалуйста, покормить Алиску смесью? — прошу я мужа дрогнувшим голосом.
Он смотрит на меня снизу вверх своими цепкими голубыми глазищами — долго и внимательно, словно взвешивая. Странно, но я до сих пор толком не знаю, как управляться с бутылочками и смесью. В роддоме грудное вскармливание было отлажено до автоматизма, и других вариантов просто не рассматривалось.
— Ань, не расстраивайся, — говорит Паша с присущей ему прямотой.
Грубые мужские ладони, без намёков и без подтекста, опускаются на мои бёдра. Вдавливаются в кожу чуть сильнее, чем это уместно, будто пытаясь забрать часть моего напряжения себе.
— Да я… не расстраиваюсь.
— Всё наладится. Обязательно. Просто не сразу.
Я киваю и отвожу взгляд к пеленальному столу, смахивая пальцами слёзы. Картинка перед глазами качается.
Чувствую, как Паша бережно подхватывает дочку на руки и уносит её куда-то на кухню.
Я даю себе ровно неделю. Семь дней, чтобы попытаться наладить грудное вскармливание, пока Паша в отпуске и страхует меня при первой же возможности.
Прогресс есть. Небольшой, но всё же есть. Алиса стала прикладываться к груди. Пока ненадолго. На пару-тройку минут. Но делает это с таким рвением, что соски у меня уже разодраны в кровь. О каком-то блаженстве во время кормления и речи нет. Да и трепета с восторгом тоже.
Может, я какая-то неправильная. Может, у меня всё всегда идёт наперекосяк — не знаю. Но я стараюсь это исправить. Правда, в процессе грызу губы, чтобы не завыть.
После этого эстафету подхватывает Пашка. Он не лезет с советами, не поучает. Один раз предложил сходить к врачу, но скорее из-за того, что искренне недоумевает, почему я плачу. В его голове всё выглядит куда проще. Бутылочка — сытый ребёнок. Сытый ребёнок — спокойные родители.