– Сбавь огонь, – сказала она Лотару. – Сейчас. Открой дверцу. Не кидай.
Лотар открыл дверцу топки. Жар ударил в будку. Он отступил.
– Кох, регулятор – на половину.
– На половину – встанем у рощи.
– Пусть встанем.
Кох посмотрел на неё – секунду – и прикрыл регулятор. «Ласточка» качнулась, сбавила ход. Справа «Кайзерин» стала уходить вперёд, зелёная, весёлая, с колоколом.
И тогда клапан задышал.
Элиза услышала его раньше, чем увидела. Над будкой, на колпаке, – тонкий, высокий звук, свист, едва слышный за стуком колёс. Не свисток паровоза. Тише. Как вздох. Она высунулась из будки, задрав голову.
Эриха привели к павильону комиссии в половине двенадцатого. Он шёл между двумя людьми Брауэра, без шапки, с разбитой губой, в синем комбинезоне, на котором золотая нашивка «R & Co» висела на одной нитке, оторванная, наверное, в Казённой роще, когда его валили в прошлогодние листья. Руки у него были связаны за спиной ремнём. Он не свистел.
Кристиан стоял у входа в павильон. Он не знал, зачем пришёл сюда, а не остался у колеса, – ноги пришли сами. Элиза сидела у «Ласточки» на его пальто, со Штольцем. Он оставил её с Лотаром и Кноппом. Кнопп сказал: «Идите. Я тридцать лет в полку. Я посторожу».
Брауэр шёл следом за Эрихом. Без газеты. Пальто у него было в листьях и в земле, на колене – мокрое пятно.
– Он бегает быстрее меня, – сказал Брауэр Кристиану, проходя мимо. – Но я знаю, куда бегают. В роще только одна тропа к станции. Я её ещё вчера посмотрел.
Внутри павильона было прохладно и пахло свежей сосной, как в будке «Ласточки». Длинный стол под зелёным сукном. Кляйн, Брандес, Фогт. Фогт сидел, сняв наконец перчатки, и смотрел в стол. За ним, у окна, стояли ещё двое – из министерства, Кристиан их не знал.
Эриха посадили на стул посередине. Он сел, развалившись, насколько позволяли связанные руки, и улыбнулся. Рука по привычке дёрнулась прикрыть рот, но руки были за спиной, и улыбка вышла без прикрытия, с дыркой на месте клыка.
– Шрётер, – сказал Брауэр. – Вы держали рычаг клапана «Кайзерин». Руками. Пять минут. На двенадцати атмосферах. Зачем?
– Клапан дребезжал, – сказал Эрих. – Я его успокаивал. Так делают. Все механики так делают. Спросите Йозефа Ланге, он у Ольденбургов двадцать лет подвешивал.
– Вы его отпустили, когда фройляйн Варн крикнула.
– Я его отпустил, когда сам решил, – сказал Эрих. – Я механик. Я знаю, когда отпускать.
– Почему вы побежали?
– Испугался, – сказал Эрих. – Котёл свистит, все кричат, кто-то флагом машет. Я испугался и побежал. Это не запрещено.
Брауэр кивнул, будто ждал именно этого.