У литейного действительно разливали. Ворота цеха были распахнуты, и изнутри шёл свет – не жёлтый, как от газа, а белый, яростный, такой, что больно было смотреть, и в этом свете двигались чёрные фигуры с длинными ковшами. Пахло серой и горелой землёй. Жар доставал до аллеи – Элиза почувствовала его щекой, как чувствуют щекой, проходя мимо открытой печи.
Она остановилась на минуту. Не могла не остановиться.
Ковш – огромный, на цепях, на тельфере – медленно наклонился, и из его носика пошла струя. Не льющаяся – текущая, тяжёлая, ярко-оранжевая, как расплавленный мёд, и над ней с треском поднимались искры. Струя уходила в опоку, и опока дымилась, и вокруг стояли люди в кожаных фартуках, с мокрыми тряпками на лицах, и кто-то кричал: «Ровней! Ровней держи!»
Фамилию ему назвали не сразу.
Кочегары стояли у своих топок, опустив лопаты, и смотрели в пол, в угольную пыль, на собственные башмаки – куда угодно, только не на него. Продувочный кран второго котла ещё ревел, и под этот рёв молчание выглядело особенно плотным, как войлок. Кристиан знал это молчание. Он видел его в детстве, когда отец входил в цех: люди не прятались, нет, просто вдруг все оказывались очень заняты чем-то в другой стороне.
– Йозеф, – сказал он.
Сивоусый вздрогнул.
– Вы сбросили пар. Спасибо. Кто подвесил груз?
– Так ведь… – Йозеф вытер руки о штаны, медленно, будто это требовало сосредоточенности. – Господин Ольденбург, он плевался. Второй-то. Как давление подходит – он плюёт, и ход теряем. А цех требует. Литейному пар нужен. Ну и…
– Кто подвесил?
– Сам и подвесил, – сказал Йозеф и поднял глаза. Глаза были старые, слезящиеся, красные от жара. – Я. Мне велели – я подвесил. Я тридцать лет подвешиваю, господин Ольденбург. Всю жизнь подвешиваю. Ещё при вашем батюшке.
Кристиан смотрел на него. Где-то сзади, у двери, переминался с ноги на ногу Томас Варн, и Кристиан чувствовал его взгляд – не испуганный, а напряжённый, выжидающий, такой, каким смотрят на человека, который вот-вот сделает то, что от него ожидают, и тогда уж станет ясно, кто он такой.
Проще всего было уволить Йозефа. Это было бы правильно по книге. Кочегар нарушил правила, кочегар подвесил груз – кочегар идёт за ворота. Мейер одобрил бы. Отец одобрил бы. Краус одобрил бы горячее всех.
– Кто велел? – спросил Кристиан.
Йозеф молчал.
– Кто велел, Йозеф?
– Господин Ольденбург, – сказал кто-то от пятого котла, молодой голос, хриплый от дыма, – вы его не спрашивайте. Он не скажет. У него внуков четверо.
Кристиан обернулся. У пятого котла стоял парень лет двадцати пяти, тощий, с длинной шеей, с кадыком, который ходил вверх-вниз, как поршень.