Она не передумала.
Под стенкой был механизм – простой, крепкий, без затей: две латунные платины, между ними колёса, пружинный барабан, анкер. Всё чистое, смазанное – отец в последний раз смазывал их за месяц до смерти, она помнила, он тогда уже еле ходил, но сам снял их со стены, сам смазал и сам повесил обратно, и она ещё спросила, зачем, ведь они идут, а он сказал: «Чтобы шли и дальше».
Ничего необычного. Ни записки, ни тайника. Механизм как механизм.
Элиза смотрела на него долго, сидя на табурете над столом. Потом взяла лупу – отцовскую, со шнурка – и стала смотреть ближе.
На задней платине, внизу, у самого края, где обычно ставят клеймо мастера, было выбито: «Г. В. 1859». И рядом, мельче, почти незаметно, – стрелка. Наклонённая влево. Как на часах Генриха, о которых говорил Кристиан.
Только эта стрелка указывала не в никуда. Она указывала на пружинный барабан.
Элиза отложила лупу. Сердце стучало громче часов.
Отец лежал неделю. Это было само по себе событие такого масштаба, что о нём, по словам Марты, говорили во всех кухнях Холма: Генрих Ольденбург лежит. Не на совете, не в литейном, не в бильярдной – в постели, под балдахином, который ненавидел, с нитроглицерином на тумбочке.
Лежал он так, как другие воюют. Каждое утро в восемь Кристиан приходил к нему с отчётом – уголь, сталь, заказы, отгрузки, кто заболел, кто уволился, что сказал Мейер, – и отец выслушивал, лёжа на спине, глядя в балдахин, и потом задавал вопросы. Вопросы были точные, злые и всегда попадали туда, где Кристиан чего-нибудь не знал. К концу недели Кристиан стал готовиться к этим утренним докладам, как в Цюрихе готовился к экзаменам у Шёнбейна: с вечера, с выписками, до полуночи.
– Сорок три вагона угля, – говорил отец балдахину. – А сожгли?
– Тридцать восемь.
– А пять?
– Остаток на складе.
– Проверял?
– Нет.
– Проверь. – Отец закрывал глаза. – Там будет два. Три Краус продал.
– Вы знаете?
– Я не знаю. Я считаю. Каждый месяц разница – пять процентов. Я двадцать лет считаю. Можешь проверить сам – он не меняет привычек. Он аккуратный.
Кристиан проверил. На складе было два вагона. Он вернулся к отцу и сказал. Отец кивнул, не открывая глаз.
– Вот видишь.
– И вы всё равно его держите.
– И я всё равно его держу.
Больше они о Краусе не говорили. О часах – тоже. О матери – тоже. Ночной разговор лежал между ними, как лежит на столе письмо, которое оба прочли и оба делают вид, что не заметили.
***
В среду, пятнадцатого, Курт сказал ему, глядя в зеркальце, на Серпантине:
– Господин Кристиан. Вчера опять пил в «Якоре».
– Сколько кружек?