– Три. – Курт помолчал. – Рыжий опять был. Эрих. Только уже не угощал. Сидел, ждал. В десятом часу к нему пришёл человек. В картузе. Я его не сразу признал – он картуз низко надвинул. А потом он снял, лоб утереть. – Курт выдержал паузу. Он любил паузы, как все шофёры, которые долго молчат за рулём. – Краус, господин Кристиан.
– В «Якоре»?
– В «Якоре». В углу. Говорили недолго. Эрих ему что-то дал. Конверт вроде. Краус сунул за пазуху и ушёл. Пива не пил.
Кристиан смотрел в окно. Мимо плыла Липовая – дом Корна с тёмными окнами, оранжерейная лавка, где Краус, видимо, покупал свой цикламен.
– Курт, – сказал он. – Ты бы мог поклясться? В суде?
Курт долго не отвечал.
– Я бы мог, господин Кристиан, – сказал он наконец. – Только кто меня спросит? Шофёр. Пил три кружки. В «Якоре». – Он вздохнул. – Краус скажет – обознался. Скажет – я его оговариваю, потому что вы велели. И батюшка ваш поверит ему, а не мне. Двадцать два года, а я – шестнадцать.
– Я поверю тебе.
– Вы – да, – согласился Курт. – Так ведь вы и так знаете.
***
Знал он и другое. В четверг, шестнадцатого, в конторе, он нарочно оставил на столе – на виду, под пресс-папье – синьку. Синька была его собственная, сделанная ночью, наспех, но аккуратно: общий вид перевального паровоза – с котлом на раме, но без боковых баков, с цилиндрами старой схемы. И с одной ошибкой. Не на седьмой строке – на третьей, в диаметре движущих колёс. Ошибка была грубая, школьная: колёса получались на два дюйма меньше, чем нужно, и машина на перевале должна была буксовать на первом же подъёме.
Он запер кабинет, отдал ключ Баху, сказал – никому, и ушёл в пять, демонстративно, через главную аллею, мимо котельных, мимо конторки старшего мастера, где в окне горел свет.
Утром в пятницу синька лежала на месте. Под тем же пресс-папье. Только пресс-папье – бронзовый шатун – стоял на полдюйма левее, чем Кристиан его поставил. Он нарочно приложил к краю шатуна линейку и провёл вдоль неё карандашную черту на сукне, едва заметную.
Черта была. Шатун – нет.
Кристиан сел за стол и долго сидел, глядя на синьку с неправильными колёсами. Потом позвал Баха.
– Бах. Ключ.
– Вот, господин Ольденбург. – Бах положил ключ на стол. Лицо у него было серое. – Я никому не давал. Клянусь. Я его домой унёс. Под подушку положил. Жена смеялась.
– Я вам верю.
– Но тогда как…
– У кабинета, Бах, два ключа. Один у вас. Второй у отца – в несгораемом шкафу, в его кабинете. А у Крауса… – Кристиан помолчал. – У Крауса, полагаю, есть третий. Которого нет ни у кого. Сделанный двадцать лет назад, когда отец ему доверял настолько, что не замечал.