Кристиан пришёл туда в субботу утром – пешком, в старом пальто, которое Марта нашла ему на чердаке, отцовском, ещё пятидесятых годов, широком в плечах и с латаным локтем. Марта, выдавая пальто, ничего не спросила. Только сказала: «Шляпу не надевайте. В шляпе вас и в мешке узнают». Он пошёл без шляпы.
Она открыла тетрадь только в пятницу, через три дня, в водокачке, в третьем часу ночи, когда все разошлись.
Три дня она носила её за пазухой. На работе у Кноппа, над гроссбухами, где тетрадь давила на рёбра каждый раз, как Элиза наклонялась к счетам. В депо, над рамой, когда Бём приносил первый откованный лонжерон и она мерила его шаблоном Морица дюйм за дюймом, ища непроковку, и не нашла, и Бём погладил бороду с видом человека, которому вернули заложенные часы. Дома, ночью, на узкой кровати за занавеской, когда Томас храпел за стеной и отцовские часы на стене тикали – уже без ключа, без листка, пустые внутри, но всё так же правильно.
Она не открывала, потому что боялась. Не того, что там. Того, чего там нет.
В пятницу Томас ушёл в половине второго – ему к шести на смену в котельную номер три, и он ругался, что не выспится, и ушёл ругаясь. Йозеф ушёл ещё раньше, Бём и Фуксы – в полночь. Кох остался бы до утра – он не отходил от станка, гладил его, как кошку, – но Элиза его выгнала. Мориц ушёл, не попрощавшись, как всегда.
Кристиан ушёл в одиннадцать. Ему утром – к отцу, с докладом. Он стоял в воротах, застёгивая отцовское пальто с латаным локтем, в котором приходил теперь каждый вечер, и сказал:
– Вы останетесь?
– Ненадолго.
– Одна?
– Со Штольцем.
Штольц, сидевший у горна, хмыкнул.
Кристиан помедлил в воротах. Он хотел что-то сказать – она видела, как у него шевельнулись губы, – и не сказал. Кивнул и ушёл. Она слушала его шаги по насыпи, пока они не стихли.
Потом Штольц тоже ушёл – спать в водокачку, где устроил себе лежанку из досок и рогожи у тёплой трубы от горна. Он теперь ночевал в депо через ночь: «Гайка одна под мостом поскучает и простит, а тут – добро стережём». Гайку он, впрочем, на второй вечер принёс с собой в корзинке, и Гайка, осмотрев депо, объявила своей территорией стол и спала теперь на чертежах, как раньше.
Элиза сидела у стола одна. Газовая лампа шипела. За перегородкой ворковали голуби – тише, чем днём, сонно. Где-то над рекой кричала ночная птица. Она сидела, положив руки на стол, на лист рамы, и думала, что надо идти домой, что завтра в семь – к Кноппу, что Шнайдер принёс новый счёт за мыло и там опять что-то не так.
Потом встала, пошла в водокачку.
Штольц спал на своей лежанке, лицом к стене, свернувшись, как Гайка. Дышал тихо, с присвистом. Балансир насоса нависал над ним, огромный, неподвижный, похожий на поднятую руку великана. В нише за насосом лежал тубус с листами. Элиза села на ящик у жёлоба, где днём сидел Йозеф. Поставила рядом фонарь. Достала тетрадь из-за пазухи.