Городская публичная библиотека Грайвенбурга помещалась в бывшем монастыре капуцинов на Соборной площади, и капуцины, кажется, до сих пор не до конца оттуда ушли. В читальном зале – длинном, сводчатом, с узкими стрельчатыми окнами – было холодно, как в келье, пахло воском, пылью и мышами, а под потолком, в темноте, где не доставал свет газовых рожков, жили летучие мыши, и библиотекарь, господин Ауэрбах, клялся, что они монастырские, потомственные, с шестнадцатого века, и что трогать их нельзя по уставу ордена, хотя ордена давно не было.
Амалия Герст любила этот зал больше всех комнат отцовского дома.
Она приходила сюда по пятницам, с двух до пяти, – это было её законное, оговорённое время, единственное, о котором отец не спрашивал, потому что считал библиотеку местом приличным и безопасным: туда ходят студенты, профессора и старые девы, и ни один из них не мог составить для дочери барона Герста ни партии, ни угрозы. Горничная Лизель сидела на скамье у входа и вязала. Амалия шла в дальний конец зала, к стеллажам с газетными подшивками, где за столом под зелёной лампой обычно не было никого, потому что подшивки «Грайвенбургского листка» за сороковые годы не читал никто, кроме неё.
И кроме Феликса.
Он уже сидел там, когда она пришла в пятницу, двадцать второго, – над огромным, переплетённым в коленкор томом, в котором газетные листы пожелтели и истончились до того, что просвечивали. Шляпа – та самая, на полталера прибавки – лежала рядом, на стуле, как третий участник. Поля у неё были мокрые: на улице с утра шёл снег пополам с дождём, и Феликс, как всегда, не взял зонта, потому что зонт, по его мнению, был признаком человека, который заранее сдался.
Он не встал. Это было их правило: не вставать, не здороваться, не смотреть. Два чужих человека за одним столом в читальном зале. Студент и старая дева.
Амалия села напротив. Взяла с полки подшивку «Вечернего вестника» за прошлый месяц. Открыла.
– Остмарк ответил, – сказал Феликс, не поднимая головы от своего тома.
Она перевернула страницу.
– И?
– Брюкнер. Фридрих Готлиб. Сталелитейное и прокатное дело на Мельничной улице в Остмарке, с сорок шестого по пятидесятый. В пятидесятом – банкротство. Сам уехал в Америку. Имущество продано с торгов. Конторские книги – тоже. Купил их сторож, на растопку. Половину сжёг. Половину продал старьёвщику. – Феликс перевернул лист в своём томе. – Мой человек нашёл старьёвщика. Старьёвщик помер. Его сын жив. Держит лавку на Кожевенном рынке. В подвале – мешки с бумагой. Двадцать лет никто не трогал.