Элиза остановилась в двадцати шагах. Томас и Лина ушли вперёд, к лоткам с пряниками, держась за руки; тётя Роза осталась у входа на рынок, у знакомой торговки солёными огурцами, и сказала, что отсюда никуда не двинется, потому что ноги у неё не казённые.
Слух дошёл до Холма к утру, как и сказала Элиза. Он дошёл даже раньше – к завтраку, к восьми, через кухню, по той самой лестнице, по которой до Холма доходило всё, что случалось в Котловине: от прачки к кухарке, от кухарки к горничной, от горничной к экономке. Марта принесла его в столовую вместе с кофейником.
– Говорят, – сказала она, ставя кофейник, – вчера на Сенном рынке какой-то котельщик с Ольденбургского завода остановил паровую карусель. Хозяину чуть руку не сломал. С ним была барышня. Котловинская. – Марта поправила салфетку возле его тарелки. – Кухарка Майеров слышала от своей сестры, которая торгует огурцами. Сестра говорит – котельщик был в картузе, а лицом – вылитый молодой хозяин.
– Спасибо, Марта.
– Я просто говорю, что говорят. – Марта не ушла. – Батюшка ваш спустится к завтраку. Хартвиг позволил. Первый раз за неделю.
Кристиан положил вилку.
– Он слышал?
– Батюшка ваш всё слышит, господин Кристиан. Он лежит наверху и слышит, как в Котловине у Сенного рынка лошадь подкову теряет. – Марта взяла пустую сахарницу. – Он спросит. Я бы на вашем месте ответила сразу. Он не любит, когда тянут.
Сахарницу она унесла так, будто это был ответ.
Генрих спустился в девятом часу, медленно, держась за перила одной рукой и за трость – другой. Бах шёл сзади, на две ступеньки ниже, растопырив руки, как ловят ребёнка, который учится ходить. Отец сел во главе стола, отдышался. Лицо у него было серое, с синевой у губ, но глаза – прежние.
Марта налила ему кофе – полчашки, разбавленного молоком, как велел Хартвиг. Генрих посмотрел в чашку с отвращением.
– Помои, – сказал он. – Двадцать лет пил чёрный. Теперь – помои. – Он отпил. Поставил. Посмотрел на сына. – Карусель.
– Котёл на пять атмосфер, – сказал Кристиан. – Держали восемь. Чушка на рычаге клапана. Двадцать четыре ребёнка.
Генрих смотрел на него. Долго.
– Сам увидел?
– Нет. Мне показали.
– Барышня.
– Да.
Генрих снова взял чашку. Отпил помоев. Поморщился.
– Ты назвался.
– Назвался.
– Зачем?
– Чтобы он снял груз. Он бы не снял, если бы я был просто котельщик в картузе. Он снял, потому что Ольденбургский завод.
Генрих поставил чашку. Посмотрел в окно – на сад, на голые липы, на снег. Пальцы правой руки – четыре – постукивали по скатерти.
– Двадцать четыре ребёнка, – сказал он наконец. – Хорошо. – Он помолчал. – Это хорошо, что назвался. Пусть знают: Ольденбургский завод снимает грузы с клапанов. Это, может быть, даже пригодится. На выставке. Фогт любит такие истории.