– К Рейну.
– Зачем?
– Не сейчас, отец.
– Сейчас.
– Хартвиг сказал – не волноваться.
– Хартвиг дурак, – сказал отец и закрыл глаза снова. – Не волноваться. Как будто от того, что я не знаю, я меньше волнуюсь. Я больше волнуюсь, когда не знаю. Ты это запомни, Кристиан. Когда я буду помирать – ты мне всё рассказывай. Всё. Мне так легче будет.
Фрау Пфайфер поднялась к ним в субботу утром, в восемь, когда Томас ещё спал после ночной смены, а Элиза стояла у плиты и смотрела, как закипает вода для кофе – вернее, для того, что лавочник на углу называл кофе, а Томас называл «жжёный цикорий с надеждой».
Фрау Пфайфер постучала так, как стучат хозяйки: один раз и сразу открывая. Она была вдова, полная, в чёрном, с усиками над верхней губой, которые она выщипывала по воскресеньям, отчего к понедельнику губа у неё была красная и сердитая. Говорила она с придыханием, будто только что поднялась по лестнице, – так оно и было: она жила внизу, во флигеле, и к Варнам поднималась редко, только по делу.
– Доброе утро, фройляйн Варн. Не помешала?
– Нет, фрау Пфайфер.
– Брат спит?
– Спит.
– Пусть спит. Работящий. – Фрау Пфайфер вошла, оглядела комнату. Взгляд её прошёлся по столу, по двум кроватям за занавеской, по полке с посудой – и остановился на стене. На часах. – Я, собственно, насчёт октября.
– Я помню. – Элиза сняла кофейник с огня. – У меня есть. Часть.
– Часть, – повторила фрау Пфайфер с придыханием. – А сентябрь?
– Сентябрь – тоже часть.
– Часть, – сказала фрау Пфайфер в третий раз. Она подошла к часам. Остановилась перед ними, сложив руки на животе. – Хорошие часы. Простые, а хорошие. Я, знаете, в часах не разбираюсь. Но покойный муж мой говорил: у Варна плохих не бывало. – Она помолчала. – Мне племянник говорил, на Рыночной есть лавка, там старые часы берут. Хорошие деньги дают. За варновские – особенно. Их теперь мало осталось.
Элиза поставила кофейник на стол. Медленно. Чтобы не стукнуть.
– Они не продаются, фрау Пфайфер.
– Да я ж и не говорю – продавать. – Хозяйка обернулась к ней. Глаза у неё были маленькие, тёмные, без злобы – просто хозяйские. – Я говорю – в счёт. Сентябрь и октябрь. И ноябрь вперёд. И мы в расчёте, и никто никому, и я вас не тороплю до самого Рождества.
– Нет.
– Подумайте, фройляйн Варн. До понедельника. – Фрау Пфайфер пошла к двери. Остановилась. – Вы не обижайтесь. Я ж не злая. Я вдова. Мне тоже кушать надо. А у меня, кроме ваших двух комнат, только шорник внизу, а шорник третий месяц тоже «часть». – Она вздохнула, и вздох получился с придыханием, как всё у неё. – Весь город нынче – «часть». Одни Ольденбурги – целиком. Говорят, старый-то Ольденбург вчера упал. В цеху. Не слыхали?