– Не все, – сказал Кристиан. – Отец жив.
Марта посмотрела на него долго.
– Ну да, – сказала она. – Батюшка жив.
И вернулась к капусте.
Кристиан понял, что больше ничего не услышит. Встал с табурета – колени хрустнули, – подошёл к двери. На пороге остановился.
– Марта. Варн приходил к нам в дом? После?
Капуста шуршала долго. Он уже решил, что ответа не будет.
– Приходил, – сказала Марта, не оборачиваясь. – Один раз. В апреле. Кричал на батюшку в кабинете. Я слышала через дверь – не нарочно, я с подносом стояла. Потом вышел. Батюшка вышел за ним в переднюю и что-то ему совал. Конверт. Варн не взял. Бросил на пол. А часы, что у вас в кармане, – их батюшка ему тогда же отдал. В починку. Они стали, когда… когда в котельной. Батюшка как раз там был, с часами. Его о стену шарахнуло, часы и стали. Варн их взял. Ничего не сказал. Унёс. А через месяц прислал с мальчишкой обратно – починенные. И записку.
– Какую записку?
– Не знаю, господин Кристиан. Не читала. Батюшка прочёл и сжёг. В камине. – Марта сгребла капусту в таз. – А часы потом спешить стали. Батюшка всё подводил их, подводил. А потом перестал. Убрал в ящик. Двадцать лет лежали. А весной вам отдал. Я удивилась.
– Почему удивилась?
Марта взяла таз, понесла к кадушке в углу. Таз был тяжёлый, она несла его, отклонившись назад, как несут ребёнка.
– Потому что он их двадцать лет ни разу не открыл, – сказала она через плечо. – Я в ящике пыль вытирала. Знаю.
***
Наверху, в кабинете, Кристиан положил часы на стол перед собой, под лампу.
Серебро потемнело, гравировка «Г. О. 1848» стёрлась на нижних буквах – отец, видно, носил их в кармане рядом с ключами. Стекло треснуто наискосок – с того самого дня, значит. С того удара о стену. Он никогда не думал, откуда трещина. Думал – уронили.
Он открыл заднюю крышку ногтем. Механизм – тонкий, золотисто-латунный, с синими винтиками, с крошечным балансом, который качался туда-сюда так быстро, что казался размытым пятном. Изнутри крышки – «Г. В.» и стрелка, наклонённая влево. Больше ничего. Ни записки, ни шифра, ни даты. Он почему-то надеялся на что-то ещё.
Четыре минуты.
Хороший часовщик не выпускает часы, которые спешат. Тем более хороший часовщик, который чинит часы для человека, на которого только что кричал в его собственном кабинете. Если бы Варн хотел отомстить, он бы сделал так, чтобы они отставали. Отставали – это унизительнее. Спешащие часы – это… Кристиан не знал, что это. Вызов? Шутка? Напоминание?
Чай у Варнов был плохой – прошлогодний, из лавки на углу, где лавочник подмешивал к нему сушёный кипрей и клялся, что это китайский сорт. Штольц пил его, держа кружку здоровой рукой, и морщился на каждом глотке, но не жаловался. Элиза подложила ему под больное плечо свёрнутое одеяло. Томас ещё не вернулся со смены. Отцовские часы на стене шли – ровно, негромко, и Элиза поймала себя на том, что прислушивается к ним, как к третьему человеку в комнате.